Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

зрителю в переломный момент, предваряющий рискованную или многообещающую инновацию вроде обуздания мощи Акиры в одноименном произведении или создания совершенного репликанта в «Бегущем по лезвию», оттесняет человеческое от человека, выдвигая человека в положение непроизвольно и стимулятивно производящего новое человеческое в кластере собирающих и обрабатывающих информацию машин. В итоге человеку надо приспосабливаться к миру, когда-то его же предками возведенному для людей, который по инерции в наращивании мощностей удаляется от пропорций, допускающих полномасштабный контроль над ним. И человеку приходится подражать, чтобы быть человеком, усваивая модели поведения и роли не столько из художественных произведений или собственного опыта, сколько из форм-факторов идеального, определенных новым Умвельтом.

Пришедший в запустение город киберпанка – это бесшумный город, впавший в долгий сон, словно фантазия, медленно рассыпающаяся в секундах забвения. Стоит его потревожить, он медленно откликнется, прогоняя по остывшим проводам искры электричества и зажигая истлевшие лампы, начиная медленно рокотать и стремиться к былой мощности, запечатленной в неустанной работе. Оказавшись в таком городе, мы легко придем к мысли, что он был сотворен представителями нашего вида: везде будут мелькать отголоски знакомых практик, устройств и предметов, лежащие среди не поддающихся разгадке монолитов, испещренных кнопками, дисплеями, или гладкие плоскости, требующие подачи тока для создания электромагнитного напряжения от прикосновений пальцев. В этом городе застынет человеческое, превзойденное во многих аспектах и ставшее нечеловеческим. В долголетии, допускающем овеществленность, в отличие от долголетия идей, нуждающихся в новых носителях или в хранилище, ожидающем реципиента. Архивированная память, которую легко потерять, попытавшаяся быть нетленными данными, что тоже могут исчезнуть. Даже растворяясь в фаусине порождаемых событий.

Человеческое также предстанет превзойденным в материальных и интеллигибельных пропорциях, разросшимся до нечеловеческого ради поддержания протекающих процессов, а не обеспечения новых людей комфортной средой. Удовлетворение потребностей, бесперебойные добыча ресурсов и производство с отошедшим человеком станут впавшим в делириум движением к избытку, кромсающим землю и накопленные данные, бесцельно переставляемые и реструктурируемые в матрице машины. Элегантность и изящность инженерных решений – в палимпсест из нанизанных поверх друг друга слоев стали и проводов. Красота поставленного на службу человеку механизма – в бессмысленный рокот, заполняющей пространство машины. Пока она не испустит дух, обратившись в рассыпающуюся материю.

Дух машины

Перевес человеческого не происходит спонтанно, в момент «вдруг». Он осуществляется в течение времени. Названное действие, имеющее актора, заключается в возложении ответственности за генерацию, поддержание и воплощение смыслов на технику. Я пишу не только о финальной стадии, принадлежащей воображаемому нами будущему, но и молниеносно углубляющемся в ткань реальности «Сейчас» современности. Тонкая линия индивидуальности, направляющей перо или набирающей текст на печатной машинке, теперь отсылает к ареалам смыслов, предполагающих технику и виртуальное в качестве формы своего существования. Индивидуальность этого рода определяется зависимостью от функций, к которым она приспособлена и множественность которых допускает множественность индивидуальностей как конструкторских проектов. Совсем близко находится и идентичность, помогающая соотносить себя с сообществом и обозначаться в его пределах. То есть также полагая в границах, решительно проведенных в сложных технических связях, служащих предпосылками для существования идеи многих сообществ и их воплощений. Ведь быть кем-то означает быть как-то, что подталкивает прописать и практики, описывающие деятельное, активное присутствие. Соответственно, сама индивидуальность как меньшее помещается в большие сферы, обуславливающие ее присутствие в них.

Но может ли сдвиг в повелительном наклонении, затаившемся в оппозиции человека к технике, породить дух машины? Я предполагаю, что да. И отдаю отчет, что вольная ономастика часто угрожает неустойчивым положением при оперировании новым ярлыком из-за колебаний под гнетом строгости словоупотребления, которое оставит единственный путь к отступлению – в края метафор и художественности. Тем не менее кроме художественной выразительности я нахожу в звучании словосочетания «дух машины» совсем не блеклый и не теряющийся позади фигурной мелодичности смысл, отсылающий к устройству образа.

В сущности, техника приводит нас к домену рассудка. Она способна декомпозировать, выделять наличное, оперировать понятиями и исполнять заданные ей функции, придерживаясь рамок этих самых функций. Выходит очерк ее сути, который расширится, стоит нам посмотреть поверх техники, на связи, преодолевающие рубеж оболочки этого явления. У нее нет как такового лица: техника – перекресток решенных задач, вверенных полномочий, исходящих или от конкретной персоны, или от сообщества. Без них до момента запуска она безмолвна: технике присуща потребность в пересечении названных параметров, которые не только создадут ее под особое событие (серийное само по себе или с помощью новшества делаемое таким), но включат. В конкретном единичном проявлении техника или техническое устройство, безусловно, ограничено областью применения. Еще – потребностями пользователя. Оба способа замкнуть объект на себе рассыпаются при инкрустации общественной среды обсуждаемым предметом, так как техника неумолимо проявляет новые связи. Словно невидимые законы, обнаруженные естественно-научным путем, синтезируются с невидимыми законами гуманитарными, описывающими регионы людских идей и ценностей, бессмысленных для Природы.

Техника легко переходит ко множественности. Абстрактное преодоление ее оболочки, окольцовывающей вещь-саму-по-себе, совпадает с зачастую сознательно заложенной или потенциально доступной открытостью к новым связям, обретаемым как посредством прямого присоединения, так и при помощи модификаций. Конкретное техническое устройство быстро подключается к ассамбляжам технических сетей, порой приобретая новые свойства, а не только реализуя сознательно предписанные ей. Другими словами, подключается к многомерным, затрагивающим материальную плоскость конструкциям, воздействующим на материю, на идеальное и на виртуальное. От света фонаря, подхватывающего распространяемые в медиа нарративы о безопасности и способного определить маршрут человека или вторгающегося в ритмы сна и бодрствования, до уровня сигнала связи на смартфоне, который способен остановить идущего, перекроив картографию движения.

Оторвав наш взгляд от малозаметных для глаза или невидимых им соединений физического/идеального характера, мы заметим человека. Человека, пользующегося, руководствуясь функциональностью техники. Человека, ведомого желанием, что будет исполнено. Ассамбляжи технических сетей ведут в том числе к узлам желаний, ко множественности их комбинаций, перемножающихся при совпадении и производящих новые желания.

Даже при отдельном рассмотрении, в отрыве от эмерджентности ассамбляжа, к идее техники вообще или к техническому изделию пользователя подводит акцент на ее уникальной ценности, чья исключительность – следствие маркетинга в конкуренции за внимание потребителя и желания, исполняемого ей. Для киберпанка нет отдельных, замкнутых в информационном или сетевом вакууме устройств: все они интегрированы в жанровый миропорядок, подводящий сами мысли человека к предмету, сулящему пользу. Скорость установления этих связей молниеносна, им потворствуют расхожие культурные коды и смыслы, ткущие коридоры для существования в городе. Даже раскапываемые древние технологии появляются как инновации. Потому что характер инноваций в киберпанке не ограничен кардинальным сдвигом возможностей в оптике классического прогресса, ему достаточно приносить разнообразие. Одновременно с конкретной предзаданностью,