Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

виртуальность может быть протяженной благодаря своей способности овнешняться в материальной действительности и проникать в человеческое мышление, пусть и не без помощи овнешнения. Протяженная как гипнагогическое пространство, нарушающее пропорцию в координации субъекта, руководствующегося приоритетным восприятием действительности или сна. Трагический этюд в разорванной структуре. Наконец, виртуальность тотальна. Бесспорно, легко представить отключенные от общей сети устройства, но не избавленные от признаков их принадлежности тотальности – язык образов, конфигурация, все то, что сохраняет причастность коллективно поддерживаемым ассамбляжам технических сетей. А именно существованию по подобию, установленному для всех в рамках техногенной стороны мира. Для киберпанка изолированность – мистическая форма анахоретства, рукотворная отсталость из-за отсутствия институциональных обновлений прошивки оборудования. Незаметность персонажа все равно будет иметь следы, просто не маркируемые в качестве особенных или персонально его следов, так как само взаимодействие с цифровой средой предполагает вступление в нее. И таких цифровых следов, оставленных человеком и машиной, много. Их множественность – содержание и плоть виртуального. Вершина постоянно активной множественности – постоянно актуальная виртуальность, тем не менее зависящая от материальных мощностей и от идеальных смыслов, до какой-то поры как минимум гипотетически способных определять ее глобальное быть, в смысле быть запущенной или включенной.

Переходность, постулируемая мной в отношении виртуальной онтологии и сущности цифровой среды, распространяется и на человека, в первую очередь, на его экзистенциальные или изменчивые в процессе существования параметры, складывающиеся в результате присутствия и практик. В некотором смысле, эти принципы сущностно отступают от картезианской логики: дух машины оставляет чувство самоопределения и самоидентификации, конституирования «Я» в практиках и опыте, что не мешает ему быть внешней силой, изменчивой самой по себе из-за стремления ко множественности точек и способов контакта с миром через субъекта, а заодно меняющей идентичности, приписываемой предрасположенности к коммуникации и усвоению новых способов коммуникации.

Действие цифровой виртуальности выходит за границы периферийной виртуальной онтологии, черпая ресурсы из городского пространства для пребывания действительной и воздействуя на него в ответ. Основной эффект воздействия – стягивание всего символического пространства к одной точке. Вспомните пример со страницей, вмещающей книгу и даже целые виртуальные вселенные: схожим образом весь символический город может собраться в условной точке, мыслимой нами и квазимыслимой устройством, подключенным к цифровой сети и способным воплотить эту геометрическую абстракцию в виртуальной многослойности материального экрана смартфона или монитора. Подобно голограмме она затмит любой фасад, делая себя чуть ли не батаевским солнцем, ослепляющим, но вызывающим жажду смотреть, обещая переход в иное состояние. То есть трансгрессию, переводящую через лиминальное пространство к некоей новой полноте, где человек отождествится с цифровыми данными. Весь мир отходит в тень, в непрекращающихся потемках мегаполиса из киберпанка льется лишь порождающий и порожденный свет духа машины.

Основная инверсия, происходящая здесь, напоминает нам также о новых онтологиях, уравнивающих объекты между собой, но не повторяет их логику в полной мере. Так как виртуальное продолжает человеческое, концентрирует его, исполняется на языке, оно в ряде существенных аспектов уподобляется мышлению. На мой же взгляд, достаточным является именно идея концентрации смыслов, значимых только для человека. Вместе с тем, сам человек становится для цифровой виртуальности объектом, оставляющим информационный след. Названное отождествление, обыгранное в сакральной методологии Батая, избавляет от традиционной оппозиции субъект-объект, в данном случае благодаря тому, что субъектность, полученная через субъекта, ставшего объектом, собирается в технике, переводящей ее в плоскость духа машины, третьей силы, стоящей позади человека с техническим устройством, с которым установлен контакт. От чего неопределенная, спонтанно волевая субъектность духа машины проводит тождество двух объектов, синонимично растворяемых в процессе генерации цифровых данных, которым является даже их потребление. Ведь и любая форма цифрового потребления производит новые данные.

Получается, анзац уравнения с переменными, что оглашены выше, вполне походит на динамику рукотворного явления, со временем разросшегося и приобретшего ресурсы и силы для конституирования самого себя. Как новая сила природы, сплавившая воедино иррациональность и рациональность, перешагнувшая внешне картезианскую метафизику ко внутренней ньютоновской логике в вопросе изменчивости вещей. Материю ассамбляжа технических сетей движут не столько соприкасающиеся фрагменты физической действительности, сколько приведенная в действие сила, размыкающая, соединяющая, раскалывающая, комбинирующая, etc. Главное – задающая свойства данных. При всей контринтуитивности машина, подхватывающая волны цифрового кода, имеет оттиск поэтического, полагающегося на интуицию. Вспомним хрестоматийное для немецкого идеализма разделение на рационалистическое умозрение, работающее с абстракциями в логике естественно-научного мышления, и на интуитивистское умозрение, ратующее за созерцание духовного образа. Прибавим к призванному воспоминанию ранее неоднократно проговоренный тезис о преемственности, сложившейся между техникой и человеком: техника перенимает долю человеческого, так как создается, постулируя ценности и иные смыслы, взвешенные антропоцентрической мерой весов. Поэтика машины в мире киберпанка – свидетельство экстраполяции духа, символизирующая внутреннюю динамику, созвучную стихии. Стихии, которая научена желать и быть желанной, приведена в движение и подпитывает его стимуляцией своего применения. Дух машины обнажает идеи, стремится быть видимым и предметным. Наконец, он обещает подобие умозрения, все дальше отдаляясь от жизни и все же являясь ее криптонимом: так техника заслоняет витальную, природную жизнь, выходя за ее границы в качестве геавтономной инстанции. Дух машины словно естество стихии зашифровывает бытие, картографируя его для себя. Шифр не тайна, лишь форма колебания между присутствием и смыслом, свидетельство недооформленности или ее неразрешимости. То, в чем человек ускользает от самого себя.

Для мира киберпанка нет острой необходимости в эволюционирующем коде и искусственном интеллекте, способном к эволюции при помощи собственного развития. Тем не менее этот субъективный императив имплицитно заложен. Так как техника творит себя и свою предметность, мотивируя человека развивать ее, по причине представления себя (речь о человеке) через нее – отражение, выводящее перед глазами человеческое и его менее абстрактные границы.

Мир как изображение

Когда я набираю в поисковой строке браузера «киберпанк», я уже знаю, что увижу. Скопления мерцающих ламп, голограммы, неоновые вывески, плакаты и широкие магистрали меж зданий в духе фантазий Антонио Сант-Элиа[6]. На других кадрах передо мной предстанут затуманенные паром и дымом высоты строений, тянущихся к темноте беззвездного неба. Возможно, неба вовсе отсеченного рамками кадра и художественной перспективы, словно я смотрю на громадный макет, пытавшийся сойти за место обитания человека, но не справившийся с этим. В плясках дымной поволоки, сгущающейся у бетонных исполинов небоскребов и неозиккуратов, будут играть все те же огни городских кварталов, на высоте полета ока Бога их прорежет свет фар парящих машин, сквозь них прорвутся зернистые капли дождя, никогда не касающиеся почвы и оседающие в искусственных свинцовых облаках. Я также буду знать, что за каждой картинкой, вызволенной из