Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

вписанной в устройство техники и намечающей ее функцию, есть элемент случайности. Он предстает в связях, спонтанно возникающих из сплетения прочих технических инноваций, уже их функциональности и запросов пользователя. Из-за этого древностям хватит адаптации под актуальную для истории современность, чему радушно способствует ассамбляж технических сетей, предлагающий почву под ногами в виде модификаций и переходников для соединений.

При всей противоречивости техника схожа с человеком и в том, что ей необходимо быть «живой», активной и деятельной. Оживление техники и ее жизнь – это жизнь «Сейчас», с учетом актуального. Вне настоящего, где она причастна авангарду прогресса хотя бы в амплуа механизма на задворках, замыкающего цепочку соединений, она есть как стремящаяся к энтропии упорядоченная материя. Минимализм, порой ассоциирующийся с киберпанком и футуристичными формами, в своих высших проявлениях граничит с пустотой, которая заполняется доступом к виртуальному. Предназначение многих устройств именно в выходе к большему, гарантированному виртуальным измерением ассамбляжа, без чего они станут походить на бесшовные и гладкие геометрические фигуры вроде смартфона, в выключенном состоянии превращающемся в «кирпич». Наглядной иллюстрацией, моментально всплывающей в моей памяти, может послужить сцена из-за пределов киберпанка – и тем более наглядной в своей игровой претензии на воспроизведение нашего настоящего – из кинокартины «Выживут только любовники» (2013), когда Адам, вписанный почти в вечность человеческого (все же он когда-то появился) и несущий на себе колорит неизгладимой ностальгии, настраивает старое оборудование для цифрового видеозвонка при помощи уймы адаптеров и периферийных устройств, конвертирующих сигнал.

Я веду к тому, что единичное устройство требует первого запуска. Дальше оно может включаться и выключаться, будучи регулируемым технической множественностью, чьи циклы активности определяют режим компонентов. За чертой вакуума музейного пространства техника не может быть как руина по аналогии с прочими искусственными материальными объектами: она либо работает, либо нет. Экспозициям, включающим в себя образцы техники, свойственны попытки демонстрировать ее применение: древние инженерные творения снабжаются иллюстрациями или миниатюрами, современная электроника же может быть выставлена включенной. Актуальность техники скреплена с ее активностью, реализующей функцию. Функция, в свою очередь, даже реализуя цель или воплощая идею, имеет дело с желанием совершить нечто. Этот тезис релевантен и в отношении музейных экспонатов, которые пытаются поместить в интерактивную среду. Она позволяет разобраться в назначении и функции, как минимум развлекая пользователя контактом с архаикой, генетически предвосхищающим понятные по сегодняшнему дню операции на других устройствах.

Желание – привязка к эмоциональным переживаниям, их интенсификация и усиление, растягивание чувств. Генеративная структура сетевых узлов между техническими устройствами как метанадстройка имеет императивное наклонение. Она не вписывается в обстановку в чистом смысле, а преддумана и разработана с целью продолжить заданный контекст, чей фундамент – техническое. Тем самым, созерцаемые субъектом смыслы не нуждаются в рефлексии, приращающей их к культурной матрице. Они моментально находят ниши, где пристают к остову индивидуальности, развивая ее и воздействуя на актантность, маркируя устойчивый контакт между человеческим «Я» и его опытом, что по логике вещей определяет фундамент личности.

Города неразрывно связаны с формированием точки опоры под ногами. С ними переплетена история сонма человеческого, всегда превосходящего индивида. В них пульсирует наша повседневность и обыденность героев киберпанка. При всей прозаичности, состоящей в союзе с повседневностью, нормальностью и унаследованной от Просвещения верой в прогресс, символические артерии городов несут близкие сакральным смыслы. Точнее их эквиваленты в секулярном мировоззрении, из которых можно сконструировать полнокровный облик города будущего. Будущее – ареал образа киберпанк-мегаполиса, в чьей сердцевине покоится принцип постмодернистской инверсии – переворота отражаемого-отраженного.

Исполинский фаусин, смешивающий видение настоящего с представлениями о возможном грядущем, дрейфует на перекрестке архаичного и футуристического, священного и мирского, сдерживающего потенциал и открывающего его. Перечисленные оппозиции стандартны и, на мой взгляд, все так или иначе связаны со временем. Две первых пары в масштабах истории, в первую очередь Западного мира, имеют генетическое родство. Старое сменяется новым, на смену архаике приходит будущее, вдохновленное футурологическими зарисовками. Священное уступает пьедестал мирскому, процесс секуляризации соединяет их, но все же считывается как наступление кризиса сакрального. Последняя пара экстраполирует закономерность сюжета о власти: власти политической, власти данных, информации, знания, etc., регулируемых в условиях сосуществования и задающих границы своего применения.

Специфичность данных пар раскрывается в функционировании в контексте киберпанка. Перевешивающее в технике человеческое дистанцирует человека как отдельного представителя вида от его обители и приводит к тому, что жизнь в город будущего вдыхает не человек, а дух машины. Вместе с дыханием, созвучным обжигающей, бесконечно подвижной и соединяющей разрозненное пневме, киберпанк обзаводится подобием метафизики. Принципы инверсии/отражения и смешения, метафорически обыгрываемые в природе фаусина с гладью моря, скрывающей содержание и несущей изображение предстоящего, что удваивает присутствие внешнего, с гладью моря, где глубина отражает высоту, и с диффузионной натурой «варева культур», затрагивают соотношение названных категорий. Они не маркируют гармоничную пропорцию, не просто констатируют тот факт, что городская среда полна следов прошлых времен и противоположных смысловых пластов. Фаусин не фиксирован, он смешивает, а его амплуа просто временно совпадает с назначением архива, способом машины имитировать поэтизацию и потенцирование мира на языке кода. Архив – фабрика реальности, машина смысла, а сама машина – объективированный фаусин. В образе киберпанка реализуется глубокая архаика, соседствующая с современностью и конституирующая ее, а не только след недавнего времени. В нем священное вновь обретает себя, утверждая секулярные эквиваленты, а траектории существования, открывающие потенциал, пролегают через символический городской лабиринт. Наконец, в киберпанке оживает новый космогонический миф, нуждающийся в такой же новой творческой стихии.

Техногенное подспорье для расставленных акцентов дает цифровая виртуальность. Уникальность виртуального состоит в преодолении разноположенности материального и идеального, исчерпывающего содержание бытия. Виртуальное занимает пограничное положение. Его объектам свойственны черты обеих категорий. Так страница текста, где покоится фрагмент, в виртуальном пространстве становится страницей, охватывающей все произведение сразу. Плоскость экрана – вторжением невидимого без специального приспособления фантазма, симулирующего действительность и отнимающего свет у реальной действительности позади. Пограничность проявляется также в недовоплощенности: виртуальное одновременно исполняет функцию мышления (продолжая человеческую природу), оно оперирует языком, ведет к представлению абстракций и привязано к материи, позволяющей ему воспроизводиться или, иначе говоря, быть активным, действительным.

Виртуальность при внутренней потенциальной бесконечности, как пространство заполнения любыми образами, соотносится с другими онтологическими уровнями, по отношению к которым представляется формой лиминальности. Как мне видится, виртуальность может быть воспринята по ряду моментов в русле картезианской мысли. В ней нет как таковой пустоты, виртуального тем больше, чем больше кода, порождающего его. Пустота для виртуального – лишь то, где его нет, но в то же время то, что оно может породить как собственную данность. Кроме того,