Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

Другим отголоском, маркирующим перевешивающую тяжесть «инструмента», уже удерживающего человека в плоскости нового Умвельта, может служить происхождение новой идентичности в условиях киберпанка. Мир как Умвельт означается. Принцип порождения знаков когда-то сросся с концепцией прогресса и ее метафизикой – верой в непрекращающееся расширение и углубление понимания, в вездесущее преображение, гарантированное знанием и делающее знание гарантом мира для людей. Умвельт, сжатый до мегаполиса киберпанка, диктует иные правила. Здесь даже бессмысленное имеет смысл, позади любого знака достаточно поместить установку, что он ориентирован на исполнение функции, ведущей его не вовне, а вспять – к самообеспечению системы. Такие знаки легко собираются в модели поведения. Устройства, внешние для цифровой среды относительно материальной действительности, обеспечивают как накопление, так и трансляцию данных, комбинируемых в информацию. Даже переживание, неотделимое от содержания сознания, поддается фиксации в своей динамике, монтажу в состояние матрицы, используемой для серийного производства и распространения. Цифровому миру, созданному по лекалам человеческой Природы, как подражание ради интуитивной понятности и узнаваемости, способности следовать за ведущим его умом, по силам формализовать в шаблонах в том числе идентичности, то есть следы субъективности, делая их в дальнейшем данными, пригодными для операций. Такая среда существования – усмиренная, уравновешенная среда, моментально дающая стратегии поведения и ожиданий, помогающая подобрать формфактор для личных переживаний и переживать понятно – то есть каким-то образом.

Одним из наиболее узнаваемых атрибутов скайфая и киберпанка в частности можно назвать голограмму. Мысль о киберпанке лично у меня моментально навевает воспоминание с гигантской голограммой Джой и созерцающим ее Кеем из «Бегущего по лезвию 2049». Это совершенно точно новая относительно текущего момента времени технология коммуникации, делающая возможным присутствие отсутствующего. Но голограмма – это не только проекция собеседника или искусственного интеллекта. Голограмма – это любой образ, занимающий место в порядке материи при помощи света и оптического искажения. Она позволяет преодолеть ограничения пространства и времени, также преодолевая дистанцию между содержанием виртуального и материального. Его может преодолеть и реклама, что угодно, чей образ обеспечивает визуальную репрезентацию. Эпизод с Джой, самой являющейся продуктом, чье отображение опционально настраивается при помощи скинов, иллюстрирует еще один отличный от банальной констатации технологии момент. Это момент тождества с желанием владельца и его образами.

Идеи и образы не существуют вне сообщества. Для киберпанка они происходят из тех же монтируемых при помощи данных переживаний. Они завлекают, превосходя индивидуальный опыт, и увлекают, всегда имея функциональные знаки в конституции личности, за которые могут закрепиться, расшевелив кладезь чувств даже у репликанта, интенсифицируя чувство контакта с новым.

Заслуживает внимания тот факт, что в своей игре в мимезис офицер Кей иной раз более человечен, чем окружающие люди. Подражание нуждается в моделях поведения. Их имеется в достатке: ими пестрят рекламные объявления, о них толкуют и рассуждают окружающие, порой впадая в ностальгию, к ним, в конце концов, подводит сверхзадача по поиску истины за ключевым для истории мифом. Отчего сюжетной зацепке о рожденном репликанте удается засесть в мозгу, побуждая подозревать в главном герое человека или хотя бы постчеловека. Герой кинокартины, органично вписанный в мир будущего, одновременно похож на человека и отличен от него. Он провоцирует сомнение вместо полного отторжения Иного, держась культурных кодов, присвоенных киберпанком далеко не единолично. Кею трудно заглянуть внутрь себя, собственное нутро он овнешняет, прибегая к популярным на рынке продуктам, и поддерживает его на расстоянии для созерцания и контакта, опосредуя внутреннее техникой. Он работает и существует, ищет как цель задания, так и самого себя. Он принадлежит своему миру даже глубже, чем биологический человек, потому что является прямым продолжением союза человеческого и техники, но является посторонним, чувствует шаткость почвы под ногами при попытке уверенно обозначить самого себя в мире.

Другая грань нарушенной пропорции в чаше весов заключается в характере причастности миру киберпанка. Исходное положение техники как продолжения человека при дальнейшем развитии должно вести к раскрепощению пространства и человека трудящегося. Пространство освободится от функциональных универсалий, став легко настраиваемым публичным или приватным местом, ориентированным на человека. Сам же человек освободится от тяжести труда, перекинув ношу на машину. Однако ответственность за технику и технологии не передается по наследству в качестве скипетра самодержца, легко управляющегося с парусником технического в море потенциала по удовлетворению потребностей. Дистопические эпизоды из киберпанка демонстрируют не только глубокую зависимость от технологий, но и следствия, искажающие соотношение человеческой власти и власти техники. Мир киберпанка переполнен профессиями, составляющими основное русло социальной жизни, – обслуживание эпифеномена человеческого в лице техники. Так мы можем наблюдать изобилие всевозможных инженеров, порой в маргинальных декорациях, намекающих на кустарную работу и отсутствие специального образования. То есть на обучение вследствие необходимости жить и жизненного опыта, когда положение в обществе задается скорее случайностью и вынужденным выбором, что заполняет вообще всю биографию, а не взвешенным решением, под которое отведена одна из реальностей существования.

Общая картина такова, что человеку приходится обслуживать технику, приобретающую властное положение, хотя ему могут не доставаться даже толики благ, теряющихся в мощностях машины. Также в масштабе единичного субъекта мы можем проследить регулярное наличие параферналии, поддерживающей интеграцию в технический Умвельт киберпанка. Речь о всевозможных способах подключения к сети и технике вроде разъемов в голове в «Джонни Мнемонике», «Матрице» или аниме «Киберпанк». Тут легко прийти и к сюжету с трансгуманизмом, кардинально преображающим человеческую природу. Преломление отражения вынесенного вовне технического, которое как бы отражало нас, будучи продолжением, но при радикализации контекста само становится отраженным в нас субъектом. Оно помещает человека перед ним, техническим, в качестве объекта. Тело – просто устаревший интерфейс. Эта символическая операция отзывается во всяческих формах ностальгии и ревизии прошлого, кладущих старое на новый лад. Даже таких, как возвращение к родам деятельности, занятым «старым человеческим», но в оптике объекта, а не субъекта новой природы. Под обновленную данность Умвельта подстраивается не только мышление, но и тело, отражающее состояния ума и позволяющее воплощать собственную волю, что делает связь от технического, задающего рамки мышления, еще более протяженной и овнешненной как постоянно сопутствующий человеку атрибут. Соответственно, трансгуманистический проект, реализуемый в условиях дистопического, походит не на метафизическую мечту о физическом бессмертии как свойстве поверх всех прочих, а на вынужденную модификацию, пересобираюшую прочие свойства и порядки их воплощения в новом фенотипе человека.

Таким образом, прогресс, который достигается в киберпанке и порой открывается