случай путинщины, и хотя есть надежда, что без всероссийского покровителя (а он же когда-нибудь куда-нибудь денется) чеченский фюрер немедленно сдуется и померкнет, и давно не пугают модные когда-то прогнозы, что, оставшись наедине с постпутинской Россией Кадыров немедленно начнет с ней воевать, но все же – он ведь не исчезнет сам по себе, и даже не в нем персонально дело. Тоталитарная система в рамках одного субъекта федерации за двадцать лет обросла инфраструктурой по всей территории страны, был когда-то один «Президент-отель», а теперь в каждом областном центре есть «представительство главы ЧР», и не раз уже нам демонстрировали, как эти представительства могут быстро и эффективно решать в пользу Кадырова какие угодно местные проблемы (вот даже до Матвеева как добрались – не из Грозного же к нему летела съемочная группа извинительного ролика?). Украинская война вывела кадыровскую систему на новую орбиту. Уникальная мобилизационная модель, позволяющая рекрутировать на войну под брендом «Ахмат» вместо чеченцев «добровольцев» из обычных российских регионов, уже сейчас позволяет говорить о контроле Кадырова над значительной частью ветеранского сообщества. Более важным, чем до войны, бизнес-игроком кадыровские структуры стали на общероссийском рынке – модельная ситуация с передачей кадыровцам конфискованного «Данона» вывела людей с золотыми пистолетами в высшую лигу российского государственного бизнеса. А сколько выпускников чеченских «школ хафизов» рассредоточено по мечетям всей России – это если возвращаться к прогнозам депутата Матвеева о будущем противостоянии с исламизмом.
При этом даже в таком виде проблема не кажется нерешаемой. «Данон» – вернуть французам, «Ахмат» – растворить в большой армии, как это уже было сделано с «Вагнером», региональные представительства распустить, «хафизов» проверить на экстремизм, Никите Журавелю поставить памятник. Да отделить их, в конце концов, и стену построить. Дорожная карта раскадыривания в любом послевоенном или послепутинском будущем не кажется чем-то фантастическим – была бы политическая воля. Но именно она, воля, кажется сейчас недостижимее всего. В самом деле – в огромной и не так чтобы очень хорошо управляемой России сложилась мобильная и эффективная система подавления, запугивания и террора, пригодная хоть для рейдерских захватов, хоть для разгона демонстраций, хоть для (по крайней мере, в формате заградотряда) войны, управляемая из Грозного, имеющая конкретную цену и как бы дурную, но если мы хотим пугать – то наоборот, идеальную репутацию. Какой идеалист или фанатик должен стать во главе России, чтобы добровольно отказаться от этого работающего и нужного ему инструмента? Мишустин, Навальный, Надеждин – кто решится даже не на демонтаж, а на попытку демонтажа кадыровской системы с непредсказуемыми последствиями такой попытки? Гораздо более реалистичной кажется перспектива нового выстраивания отношений с Грозным, и если представить себе какой-нибудь политический кризис в России, когда за полноту власти борются несколько номенклатурных группировок, очевидное преимущество будет именно у той, которая сумеет убедить Кадырова или его (неотличимого от него – условно, того же Делимханова) преемника, что именно она будет лучшим для него союзником, который в обмен на лояльность обеспечит существование системы власти в Чеченской республике в том же виде, в каком она сложилась при Путине.
У нас вообще мало кто думает о будущем предметно, ну и это действительно сложно, особенно если учесть количество переменных в огромном российском уравнении. Но кадыровщина как раз – константа, и как ее вычесть из российского будущего при любом, вообще каком угодно развитии событий после войны и/или после Путина? Никто не захочет вычитать, проще и полезнее будет договориться, и если Кадыров будет жив, мы еще услышим от него и «дорогой брат» о тех, кого сегодня невозможно представить в этом качестве, и «верховный главнокомандующий» вообще о ком угодно. Об угрозах, связанных с кадыровской Чечней, говорят и пишут давно – третья чеченская война, терроризм и все такое. Но самая реальная и самая зловещая угроза – это именно сохранение кадыровской системы после Путина, и есть ощущение, что сейчас об этой угрозе не думает вообще никто.
26 января 2024
Политолог Марков называет это нумерологией, но больше похоже на фирменный гэбэшный троллинг – когда-то Игорь Стрелков создавал «Комитет 25 января», ну и вполне могли учесть это пожелание, когда подбирали дату для приговора, почему бы и нет. Четыре года по политической статье – срок по нашим временам вегетарианский, но давно сложившаяся репрессивная практика учит не относиться всерьез к цифрам из приговоров, и неуклюжая аббревиатура «ППЖ» («пока Путин жив») выглядит убедительнее, чем то, что говорит судья – другое дело, что в случае с конкретным Стрелковым можно предположить, что его судьба в любом случае будет развиваться несинхронно с остальными политзаключенными, и если вдруг нынешняя или будущая власть решит освободить «либералов» («заукраинцев»), Стрелков в список не попадет, а выпускать его одного в любой другой ситуации – должно быть, наверное, политическое решение, и черт его знает, какой для него сложится контекст к 2027 году – может, к тому времени он будет нужен за решеткой уже как человек, запустивший «маховик войны» в 2014-м, а может – как и теперь, критик путинской политики с «ястребиных» позиций будет нежелателен на свободе. Как ни посмотри, повода выпускать такого человека на свободу скорее нет, и значит, не стоит и ждать формального окончания срока, нет в этом никакого смысла.
Хейтеры злорадствуют над тем, что приговор лидеру «русской весны» не вызвал массового гнева и протестов сторонников, и тут вопрос – это сторонники столь пассивны и трусливы, или нет их вовсе? Типаж «рассерженного патриота» в России времен СВО – объективно редкость. Людей, недовольных тем, что Путин (а если Путина ругать страшно, придумали эвфемизм «Шойгу и Герасимов») недостаточно свиреп к Украине, в свое время увел за собой Евгений Пригожин, а когда его не стало, замолчали и они, тем более что и поводов сердиться на власть как будто стало меньше на фоне неудач украинского контрнаступления, вообще же 2014 год, на который пришелся пик политического и медийного веса Стрелкова – времена в любом случае доисторические, и та новизна, которую он принес тогда с собой, частью романтическая, частью зловещая, за последние два года рутинизировалась – давно уже не в новинку образ русского полевого командира, давно и реконструкторство, когда-то экзотическое, стало буквально неотъемлемой частью военно-политической реальности, и на тех форумах антикваров, где Стрелков когда-то добывал георгиевские кресты, торгуют теперь медалью «Бахмутская мясорубка», а сталинские приказы, на основании которых стрелковский трибунал приговаривал к расстрелу дезертиров и мародеров, расцвели новыми «смершами» и «батальонами Судоплатова». Наконец, именно в те
