— Вольно!
Ничуть не смутившись, адмирал, бросил на ходу «Отдать кормовой», а, поднявшись на мостик и выслушав мой доклад о готовности к выходу, продолжал:
— Правый малый назад, левый малый вперед!
Разумеется, никто и не думал исполнять команды незнакомого человека.
Встретив его напряженный взгляд, я спросил:
— Товарищ адмирал, разрешите записать в вахтенный журнал, что вы вступили в командование подводной лодкой?
— Ладно, ладно, — резко «сбавив обороты», примирительно изрек начальник, — командуй сам, я уже накомандовался.
Я знал, что Македонский в свое время командовал лодками и даже был замкомбрига на Балтике, поэтому был исполнен уважения к этому сухощавому, испещренному морщинами и подвижному как ртуть адмиралу, невзирая на некоторые слабости. Встречались мы лишь однажды, когда он в составе комиссии ВМФ прибыл на 29 СРЗ в Тосмаре проверить, как движется ремонт нашего корабля. Последний был практически завершен, оставалось произвести кренование, связанное с изменением загрузки твердого балласта (балластировкой). Лодке предстояло плавать в Средиземном море, где соленость выше, чем в Баренцевом море, не говоря уже про Балтику, известную своей пресноводностью.
На «историческом» совещании, посвященном именно кренованию (процедура, связанная с размещением в отсеках приборов и последующим замером кренящих моментов), я стал свидетелем забавной сцены, связанной с явлением, которое трудно охарактеризовать иначе, как «технический выпендрёж».
— Главный инженер, доложите причину отставания от графика! — негромко произнес председатель комиссии — вице-адмирал, начальник технического управления ВМФ.
— Видите ли, товарищ адмирал, — довольно развязно начал инженер, — теорию кренования мало кто понимает в должной мере.
— Надеюсь, вас это не касается? Вы же понимаете серьезность предстоящего мероприятия? Что мешает вам закрыть этот вопрос в кратчайший срок?
— Я то понимаю, но видите ли, адмирал, вопрос кренования несколько зибзичен...
— Все, мать вашу так! — не смог сдержаться адмирал, и я полностью разделял его негодование, — ишь, чего удумали! Я вам покажу зибзичность! Даю вам три дня сроку, — грохотал он, — а вы, Олег Филиппыч, — обратился он к Македонскому, — возьмите на контроль! Не уложитесь, я вам покажу, что такое настоящая зибзичность!
Это было одно из самых эффективных совещаний, в котором мне доводилось принимать участие…
Македонский оправдал доверие, вытянув из завода все жилы, и кренование прошло «на ура» и в срок.
Выскользнув из Даугавы, лодка окунулась в туман. Мелькнувшая, было, справа красная будка знака Мангальсальский-Восточный мгновенно растворилась. Было зябко, но алжирцы, не желая признаваться в слабости, не спешили спуститься вниз. На мостике плавно протекала светская беседа.
— Восемнадцать лет на подводном флоте, это вам, братцы, не шутка, — громко вещал адмирал, — почему, думаете, я там так задержался?
И, не дожидаясь вопросов, Македонский похлопал перед носом Мухаммеда Али огромными меховыми варежками:
— Потому что вот такие варежки подводницкие дают! — и он оглушительно рассмеялся, заразив большинство окружающих.
Мне эти рукавицы тоже нравились, я их носил и в Заполярье, и в Африке, как туркмен свой халат. Чтобы их снять, было достаточно опустить руки вниз и выпрямить пальцы… А сколько воды удалось сэкономить на помывке рук!
— Ну, вот ты, командир будущий, — обратился адмирал на сей раз к Хеддаму, — сколько мне лет?
— Лет 75, - без всякой задней мысли ответил алжирский капитан.
— Да ты в своем уме? А 57 не хочешь! — искренне огорчился «морской волк», видимо рассчитывавший на комплимент. — Пошел я от вас вниз!
Алжирцы облегченно вздохнули, как выяснилось, преждевременно, и неторопливо потянулись следом.
— Да, чуть не забыл, — окликнула меня морщинистая физиономия, — командир, у тебя в кают-компании пепельница есть?
— У меня на корабле не курят!
— А у меня курили! — задорно объявил Македонский и исчез в проеме рубочного люка, оставив недоброе предчувствие.
Сориентировавшись по целям, заполонившим Рижский рейд, я нашел «пятачок» радиусом мили в три и, заняв точку погружения, доложил на КП о начале «демонстрации». Оставалось пригласить дорогих гостей в ЦП (центральный пост).
В кают-компании меня ожидала жуткая картина. Гости сидели вокруг стола, украшенного немудреной подводной трапезой, оставив свободным лишь командирское место. Оно, как известно, свято и не может быть занято даже самым распочетным гостем. Я доложил адмиралу о готовности и опустился в кресло. Тот кивнул и, продолжая прерванную моим появлением речь, предложил выпить за «соответствие числа погружений количеству всплытий»: «Иначе, господа-товарищи, точно не всплывем!»
Алжирцы, поглядывая друг на друга, подняли стаканчики с вином, демонстрируя готовность следовать уставу «чужого монастыря». Исключение составил лишь глава делегации, которому в знак особого уважения адмирал плеснул «шила», как, впрочем, и себе. Мухаммед Али был буквально зажат им в угол между левым бортом и кондиционером.
— Как же так? — не унимался Македонский, — мы же тезки!
— Какие еще тезки? — удивился майор, впервые продемонстрировав пробел в русском, изученном в Бакинском училище.
— Ну, ты Али, а я — Олег!
Крыть было нечем, и «тезка» сломался.
— Командир, а ты будешь?
— Нет, — я решительно отмел домогательства и, терпеливо дождавшись логического завершения тоста, пригласил честную компанию в Центральный. Мы быстро погрузились и, не переставая напряженно следить за обстановкой по данным РЛС, начали маневрирование.
Алжирцы кучковались вокруг перископов и, судя по возгласам, получали истинное удовольствие, наблюдая как головка перископов переходила из жидкой среды в воздушную и наоборот. Народу в отсеке, надо сказать, набилось столько, что пришлось сразу же задраить нижний рубочный люк, который обычно остается открытым.
И надо же, именно в этот раз чья-то злодейская рука отвернула на верхнем рубочном люке клапан выравнивания давления. (Теперь я все больше склоняюсь к мысли, что эта рука принадлежала Македонскому). Таким образом, в ходе наших подводных эволюций шлюзовая камера медленно, но верно заполнялась. Слава богу, что мне не пришло в голову погружаться больше чем на 30 метров! Так или иначе, к моменту всплытия в шлюзовой скопилось ведер шесть забортной воды. Приближалась эффектная развязка.
— А теперь, наверх! — голосом циркового конферансье объявил я, отрываясь от перископа. — Боцман, всплывай!
Подойдя к нижнему люку, я не стал, как обычно, нахлобучивать капюшон «канадки», а, обернувшись к застывшей в ожидании диковинного зрелища аудитории, произнес: «Вуаля!» и ударил варежкой по защелке кремальеры.
Люк открылся, и вся вода из шлюзовой хлынула мне за шиворот, вытекая в дальнейшем через штаны на палубу.
Поверьте, сохранить невозмутимое лицо было не так-то просто. Отдраив верхний рубочный люк, я выскочил на мостик, и спустя пару минут причина происшествия стала абсолютно ясна. Когда после продувания балласта, я спустился в ЦП, «зрители» все еще стояли под впечатлением увиденного.
— И что, товарищ командир, так на каждом всплытии? — поинтересовался майор Али.
— Конечно, не зря ведь считают, что подводник — профессия героическая, — вздумал пошутить я, и не подозревая, что высокая комиссия впоследствии запишет в акте «Лодка технически исправна, только не держит верхний рубочный люк». Что, как вы понимаете, абсурдно само по себе.
В довершение всего адмирал сделал резюме, вызвавшее гомерический хохот обитателей Центрального поста, вскоре ставшее корабельным девизом: «Я верю в этих людей, с ними вы будете плавать, пока не утонете!»
Стоит ли говорить, что реакция алжирцев была несколько отлична от нашей.
Переход в Северную Африку протекал, в целом, благополучно. Бискай оказался на сей раз довольно спокойным. А тяжелая ледовая обстановка, с которой пришлось столкнуться в Балтийских проливах, была с честью преодолена «малой кровью». Сохранив винты и волнорезные щиты торпедных аппаратов, мы несколько ободрали носовой обтекатель ГАС (гидроакустической станции). Осколки огромных льдин, еще недавно покрывавших всю надстройку, были смыты или растаяли лишь на подходе к Ла-Маншу. Предвидя это, мы легли в дрейф возле мыса Скаген (пролив Скагеррак) и решили сфотографироваться на память. Особенно радовались алжирцы, впервые видевшие такое обилие снега и льда. Для меня это баловство обернулось легким членовредительством. Одна из льдин неудачно сползла, прищемив мизинец левой ноги.
