по телевизору в своей собственной скрытной манере.
«Все обманчиво, только маска никогда не лжет»
Существование Джокера преображается благодаря его одобрительному смеху, насилию и танцу. Заратустра провозглашает, что «тот, кто взбирается на самую высокую гору, смеется над всеми трагическими пьесами и трагическими реальностями»[431]. Точно так же, поднявшись по крутой лестнице в Бронксе и разозлившись на город, который насмехается над ним – «озверев», как он говорит в прямом эфире, – Артур осознает то, что Ницше называет «комедией существования»[432].
Ранее Артур записывает в дневнике: «все хотят, чтобы ты вел себя, будто его [психического заболевания] нет», ощущая гнетущую маску, которую общество накладывает на личность. Однако, как показывает повседневная жизнь на улицах Готэма, под маской, которая заставляет людей вести себя так, как будто они этого не делают, скрываются только корысть, жестокость и поверхностность. За образом Уэйна как мэра, заботящегося об обездоленных, скрывается богатый человек, пекущегося только о своем состоянии и семье. За образом Мюррея как веселого и дружелюбного «отца» скрывается конформист, озабоченный политкорректностью и своими рейтингами. За маской скрывается только комедия существования, которая смешна с тех «высот», которых можно достичь, превращая страдание в радость, как это делает Артур.
Таким образом, вооруженный этой новой перспективой, в больничной палате своей матери Артур отвергает идею о том, что его «смех – это болезнь», и принимает свою личность Джокера, заявляя: «это настоящий я». Прямо перед тем, как убить свою мать, повторяя замечания Заратустры о «трагической реальности», которая выглядит как комедия с горных вершин, он говорит: «Я думал, что моя жизнь – это трагедия. Теперь я понимаю: это гребаная комедия». В тот момент, когда Артур осознает комедийность существования, а также комедийность своей жизни, он перестает различать себя настоящего и свой клоунский образ. Джокер, как смесь Артура-страдальца и Артура-клоуна, отражает суть того, кто он есть на самом деле. Выступая против общества, которое лицемерно носит маску нравственности и не замечает мелочности и жестокости, скрывающихся за ней, Артур принимает маску и объявляет ее своим настоящим «я». После этого заявления в больничной палате, прямо перед убийством Рэндалла, Артур гордо красит волосы и одевается в костюм Джокера, слизывая белую краску, словно желая впитать в себя эту новую личность. В результате этого превращения в Джокера он больше не хочет быть одним из «посредственных» комиков в Pogo и с гордостью просит представить его на шоу Мюррея таким, какой он есть, – Джокером[433].
Надевая комедийную маску, Джокер совершает масштабный жест, бросая вызов официальной «правде», которую рассказывают массам в Готэме. Его неистовый смех вдохновляет недовольные массы подражать Джокеру. Они надевают маски и выходят на улицы против Томаса Уэйна, который притворяется добродетельным, надевая маску доброжелательного политика. В своем исследовании комедии современный философ Аленка Зупанчич подчеркивает способность комедии раскрывать скрытую правду в обществе и показывать, что «король» все время был обнаженным. Как «ответный смех» на давящий смех общества, который анализируют Ницше и Бергсон, смех шута подрывает официальную истину[434]. Цитируя знаменитое высказывание французского драматурга Пьера де Мариво (1688–1763) о том, что «все обманчиво, только маска никогда не лжет»[435], Зупанчич утверждает, что отличительной чертой шута является его способность «демонстрировать комедию существующей ситуации» с помощью маски[436].
Обладая бунтарским духом против «истин» своего времени, Ницше, подобно Джокеру, «был первым, кто узнал правду, потому что [он] был первым, кто увидел… ложь такой, какая она есть»[437]. Точно так же маска Джокера позволяет ему заглянуть за «ложь» своего общества, поскольку он как в прямом, так и в переносном смысле оказывается «за кулисами» власти. В туалете театра Томас Уэйн показывает свое настоящее, надменное лицо. В студии Мюррей неуважительно высмеивает Джокера и защищает парней с Уолл-стрит и Уэйна, оправдывая господствующую мораль. Образ шута позволяет главному герою посещать места, где его не приветствовали бы как Артура, и, таким образом, он говорит правду власти. Ницше как будто описывает эту недавно обретенную силу Артура – как Джокера, – когда говорит: «Все глубокое любит маски; самые глубокие люди заходят так далеко, что ненавидят образы и подобия»[438].
Карнавал Джокера
Эта «любовь к маскам» и выход за рамки «образов и подобия» в «Джокере» также придает сильный пародийный элемент. Анализируя контраст между трагедией и комедией, Зупанчич подчеркивает, что трагедия опирается на дихотомию между масками и реальностью, которая сохраняет неизменную идеологическую и репрессивную функцию общества. Для нее, как и для Джокера, настоящая комедия, «комедия существования», – это та, в которой маска сочетается с «реальностью»[439]. Вспомните пародийный, утрированный смех Артура, когда он слышит поверхностные шутки. Когда Рэндалл высмеивает Гэри из-за его роста, когда комик в Pogo рассказывает о ролевых играх со своей женой, или когда Мюррей шутит о том, какой он, Артур, несмешной, утрированный смех Артура пародирует смех толпы, демонстрируя жестокость и поверхностность Готэма. Когда он убивает парней с Уолл-стрит в метро или Мюррея в прямом эфире, разве это не пародия на повседневное насилие Готэм-Сити? Разве Джокер не олицетворяет жестокость и несправедливость своего общества, надевая маску? В этом смысле «Джокер» пародирует «комедию существования».
Это пародийный элемент, который превращается в инструмент «правды» в руках шута, что Михаил Бахтин (1895–1975) в своем анализе Достоевского, которого Ницше обожал[440], ассоциирует с понятием «карнавала». Примечательно, что, как он объясняет на одном из терапевтических сеансов, «карнавал» – это имя, которое Артур выбрал в качестве своего клоунского псевдонима. Бахтин определяет карнавал как «зрелище без рампы и разделения на исполнителей и зрителей»[441]. «Карнавальная жизнь» означает «жизнь вне привычной колеи, это в какой-то степени „жизнь, вывернутая наизнанку“, „обратная сторона мира“»[442]. Как таковая, насмешка шутов и балагуров в карнавальных повествованиях – это трансгрессивный переворот доминирующих норм общества. Как и «веселое разрушение» Джокера, карнавал содержит «скандальные сцены, эксцентричное поведение, неуместные речи и перформансы, то есть всевозможные нарушения общепринятых <…> и установленных норм поведения и этикета, включая манеру речи»[443]. Это комедийное и пародийное изменение ценностей и норм также означает изменение соотношения сил. На средневековых карнавалах бедняки, крестьяне, психически больные обычно изображали королей и правителей, насмехаясь над настоящими королями и авторитетными фигурами, такими как епископы и священники. На многих средневековых карнавалах устраивались инсценировки коронаций шутов. На карнавале «тот, кого коронуют, является антиподом настоящего короля, рабом или шутом; этот акт как бы открывает и освящает вывернутый наизнанку мир карнавала»[444].
Предпоследняя сцена «Джокера» иллюстрирует эту карнавальную структуру насмешек и «комедии»
