женщина отличается от влюбленного мужчины. Далее Бовуар отмечает: «В самой глубине своей жизни [мужчины] остаются суверенными подданными; любимая женщина – лишь одна из ценностей среди других; они хотят интегрировать ее в свое существование, а не растрачивать его целиком на нее. Для женщины, напротив, любить – значит отказаться от всего ради хозяина»[451]. Когда женщина влюблена, как Харли Квинн влюблена в Джокера, она становится служанкой или рабыней; мужчина становится ее хозяином.
Точно так же Джон Стюарт Милль говорит о замужней женщине (и, хочется надеяться, о влюбленной женщине тоже) как об «одалиске» или «домашней прислуге». Подвергая сомнению антипатию мужчин к равенству женщин в браке в девятнадцатом веке, Милль считает, что, когда женщины вступают в брак в соответствии с социальными и правовыми нормами своего времени, они, к сожалению, отдают «хозяевам самих себя и все свое земное имущество»[452]. И хотя условия любви и брака, конечно, со временем изменились, но разве мы не можем не вспомнить наши собственные современные примеры людей, которые не следуют здравому смыслу? Разве наши современники в двадцать первом веке не ведут себя опрометчиво, безрассудно влюбившись? Будем надеяться, что подобные действия не доходят до убийств, но следует признать, что именно из-за таких вещей велись целые войны.
Наиболее актуальный для нашего рассмотрения образа Харли Квинн – философ-стоик Эпиктет, который на самом деле был законным рабом в первом веке. Умея различать законный, фактический статус раба и рабство души, Эпиктет фокусируется на том, какое влияние внешние факторы (вещи, находящиеся вне нашего контроля), такие как любовь и парень-психопат, могут оказывать на наши души, и почему так важно уделять первостепенное внимание внутренним факторам (вещам, находящимся под нашим контролем). То, как мы регулируем эти внутренние процессы, будь то мнение, желание или выбор, может определить, будем ли мы связываться с преступниками и в конечном итоге совершать насильственные действия или нет.
Та, кто говорит «Сладкий» от чистого сердца и с чувством
Эпиктета часто изучают вместе с другими стоиками, такими как Марк Аврелий и Сенека, но в то время как Марк Аврелий и Сенека были римским императором и богатым высокопоставленным советником соответственно, Эпиктет был законным рабом, принадлежавшим Эпафродиту в первом веке. Именно этот особый опыт отличает Эпиктета от других стоиков, когда он вещает о таких вопросах, как рабство и свобода. И все же, даже будучи рабом, Эпиктет мог считать себя более свободным человеком – если его душа действительно свободна, – чем юридически признанный свободный человек, душа которого порабощена. Именно в этом проблема Харли Квинн.
По Эпиктету, «каждый, в том числе и раб, может жить без хозяина», и даже самые удачливые из свободных людей могут жить как рабы. Чтобы узнать, является ли человек рабом, нам не нужно узнавать, кто были его дедушки и прадедушки, или расспрашивать о том, был ли он куплен или продан; но если вы слышите, как он говорит от всего сердца и с чувством «Господин», даже если двенадцать фасциев предшествуют его назначению консулом, зовите его рабом»[453]. Эпиктет спрашивает своих учеников, богатых сыновей сенаторов и консулов, людей, считающих себя совершенно свободными: «Не кажется ли вам, что делать что-то против воли, по принуждению, со стонами – это не имеет ничего общего с тем, чтобы быть рабом? Это похоже на то, что вы скажете: „Но кто может принудить меня, кроме господа всего сущего, кесаря?“ Тогда даже вы сами признали, что у вас один господин»[454]. Разве Харли Квинн, вопреки своему разуму – божественному разуму в понимании Эпиктета, той рациональности, что согласуется с данной от природы сущностью, – не любит своего Цезаря, способного принуждать ее действовать против воли? Эпиктет продолжает спорить с этими молодыми людьми, прося их проанализировать свою любовь и почтение к Цезарю, своему могущественному повелителю, поскольку они «живут, повинуясь его кивку и движению, и падают в обморок, стоит ему только взглянуть на вас с хмурым выражением лица»[455]. Существование в такой покорности не является свободой. Для Эпиктета, «когда любовь заставляет человека делать что-то вопреки его мнению (суждению), и в то же время он видит лучший вариант, но ему не хватает сил следовать этому», человеку следует подумать, является ли такая жизнь вообще достойной и осмысленной[456]. И точно так же, как человек может поддаться своей любви к Цезарю и стать ее рабом, Харли Квинн поддалась влиянию своей любви к Джокеру и стала ее рабыней.
Во время их второй встречи в «Безумной любви» сердце доктора Харлин Квинзель «сильно забилось», поскольку Джокер называет ее «моим психиатром»[457]. А на третьей встрече Джокер рассмешил доктора Харлин Квинзель. В этот момент ее сердце забилось, курсивом, как и в форме глагола, и игра Джокера началась. На протяжении многих последующих «сеансов терапии» Джокер рассказывает историю за историей, чтобы сбить с толку. Когда он лжет об отце-алкоголике и жестоком обращении и рассказывает о коррумпированном обществе, доктор Харлин Квинзель не может устоять; он не тот «маниакальный убийца», которым все его представляют, но на самом деле это «всего лишь заблудший, раненный ребенок, пытающийся рассмешить мир, добиться, чтобы тот его полюбил»[458]. С этого момента лишь вопрос времени, когда Джокер начнет называть ее Харли Квинн, мурлыча что-то сладкое, например: «Вы именно та, кого я ждал, кому я смог открыться. Единственный человек на свете, понимающий меня. И к тому же арлекин, способный оценить мои шутки»[459]. И вот что это значит. Услышав эти слова, Харли Квинн делает в блокноте пометку «Моя единственная любовь». Она влюбилась в лжеца, искусного манипулятора, и человека, который убивает ради забавы. Она поддалась эмоциям и желанию – двум порокам, от которых больше всего предостерегали стоики, которые признавали, что «единственное зло – это позволять страсти побеждать разум»[460]. Теряя рассудок и волю, она теряет и свободу, ибо Эпиктет знает, что «все, что нужно, – это воля. Пожелай, и ты свободен»[461]. К несчастью для Харли Квинн, когда она позволяет эмоциям взять верх над волей, начинается ее рабство; если она сосредоточит свое сердце на таких внешних вещах, как любовь, возможно, даже бог не сможет спасти ее[462].
Более того, стоики отвергали эмоции как таковые; одним из важнейших идеалов Эпиктета является достижение apatheia (апатии) – отсутствия эмоций. Человек должен превозмогать то, что является внешним, то, что находится вне нашего контроля, например имущество, родителей, детей, страну, роскошь, власть, богатство и даже наши собственные
