«поручая процессы против мафии магистратам, которые не входили в пул». Инспектор обвинил нового начальника Следственного отдела в «приверженности убеждению, что он никому не обязан объяснять свои решения». По мнению инспектора, синьор Мели движется в направлении полного упразднения пула по борьбе с мафией, а что касается прочих его решений, то он не «намерен предварительно советоваться с другими судьями и, в частности, с теми, кто много лет пестовал процессы против мафии». Инспектор Ровелло указал в своем отчете, что Мели действует в противоречии с директивами Высшего совета магистратуры, а потому Совету следует принять конкретные меры по разрешению палермской проблемы, а также сформулировать законодательные меры, которые в будущем могли бы регулировать подобные вопросы и препятствовать их возникновению.
Теперь нужно посмотреть, приведет ли это к чему-нибудь. Потому что исход неясен. В конце концов, тот самый Высший совет магистратуры, который должен вмешаться, предпочел не Фальконе, а Мели.
– Что-то зашевелилось.
– Всегда что-то шевелится, вот только шевелится обычно не в ту сторону.
– Я меньше всех могу советовать не быть таким пессимистом, но, черт, Джованни… Черт!
– Твое здоровье. – Джованни поднимает стакан с виски.
– Твое здоровье. За будущее, которое, может быть, не такое уж и темное. – Паоло тоже поднимает свой стакан.
– За будущее. Но меня оно ждет не в Палермо.
– Что?
Джованни выпивает виски, Паоло – нет. Он так и застыл, не донеся стакан до рта.
– Паоло, твоя дочь проглотила кусок зубочистки. Он был в бутерброде, – почти беспечно говорит Аньезе, входя в гостиную.
Девочка, очевидно, вне опасности, иначе тон был бы другим. И правда, Фьямметта сейчас в саду, читает книжку.
– Ее карьерный путь предопределен, – говорит Джованни, – будет факиром.
– Или в мафию подастся. Как звали типа, которые проглотил гвозди на Макси?
– Винченцо Синагра.
– А! Легендарный Синагра. Но не будем менять тему. Что значит «не в Палермо»?
– Верховный комиссар по борьбе с мафией. Хочу выставить свою кандидатуру. У меня будут полномочия, которых бедный далла Кьеза ждал перед тем, как…
– Ну да, потом эти полномочия предоставили. На несколько лет позже. Не знаю… По-твоему, это правильный выбор? – сомневается Паоло.
– Ну что тебе сказать? По-твоему, этот мирный договор к чему-то привел?
После слушаний Высшего совета магистратуры председатель апелляционного суда Кармело Конти вызвал Фальконе и Мели в свой кабинет, питая идею о примирении, – но в первую очередь, чтобы заставить Джованни отозвать заявление о переводе. Джованни, стиснув зубы, сделал полшага назад – извинился за некоторые свои слишком энергичные выходки, Мели же обязался поменять отношение к следователям из пула и к самому Джованни, погрязшему в расследовании бытовых краж. Но уже на следующее утро от этого «мирного договора» не осталось и следа и возобновилась обычная рабочая рутина с обычными письмами, обычными конфликтами, обычными обвинениями.
– Ну, в общем… Значит, хочешь в Рим?
Джованни пожимает плечами.
– А Франческа? – спрашивает Паоло.
– Как-то устроимся.
– Кто тебя поддерживает?
– Коммунистическая партия, может, кто-то из сторонников Де Миты[77].
– Думаешь, получится?
– Кто знает.
– Ммм, – почесывает подбородок Паоло. – Даже не знаю…
– Паоло, смысл вот в чем: может, из Рима мне удастся что-нибудь сделать. И это главное. Поскольку в Палермо от меня больше нет никакого толку. Ты это понимаешь?
Борселлино вздыхает:
– Понимаю.
– Если мы хотим продолжать сражаться, нужно искать другую дислокацию, другие окопы, другие батальоны… Потому что здесь мы подняли белый флаг.
– Джова…
– Что?
– Ничего.
Паоло наконец выпивает свой виски. Ему хотелось бы сказать Джованни, что и на этот раз найдут способ его убрать, что рыба, как говорится, гниет с головы, что в Палермо не случилось бы того, что случилось, если бы не прогнили верхние этажи, если бы некто очень важный не дал бы на то своего разрешения. Ему хотелось бы сказать Джованни, что у того две проблемы, две большие проблемы: заметность и неконтролируемость, что эти две проблемы делают Джованни человеком нежелательным для властных институтов, человеком неудобным. Управлять им не получается, замолчать его не заставишь. Он идеальный воин. Как, впрочем, и сам Борселлино. Но какие подвиги судьба готовит солдату, который бросается в атаку с винтовкой наготове, пока его генералы, сидя в штабе, подписывают мирные договоры и делят королевства?
– Ну ладно, не все потеряно. Кое-чем скоро смогу тебя порадовать.
– Бадаламенти? – спрашивает Джованни.
– По-твоему, этого мало?
– Нет-нет. Вовсе нет.
Босса из Чинизи, Тано Бадаламенти, арестовали несколько лет назад в Мадриде. Там-то с ним Фальконе и встретился. На допросах босс упрямо повторял, что произошла какая-то ошибка, его приняли за другого человека, он не мафиозо, которого они ищут. Он продолжал твердить это и Джованни. Но под давлением Фальконе, который и так-то не особо верил, что Бадаламенти из Бразилии, тот воскликнул совсем не на бразильском диалекте:
– Dottore Falcone, sugnu brasileru![78]
Тут уж ему ничего не осталось, кроме как капитулировать. Бадаламенти, осужденного на сорок пять лет за его роль в сети наркотрафика «Связь через пиццу» – наркотики распространялись через итальянские пиццерии и рестораны в Нью-Йорке, – экстрадировали в Америку, где и судили. Процесс завершился только в прошлом году. Сейчас босс, видимо, готов был сотрудничать со следствием, что могло привести к революции в процессах против мафии, сравнимой с делом Бушетты, если не круче. У Бадаламенти связи в самых высоких кругах, похоже, что он поддерживал отношения с премьер-министром Андреотти при посредничестве Сальво Лимы и братьев Сальво и сыграл решающую роль в убийстве Мино Пекорелли[79]. Если он и в самом деле решится заговорить, откроется ящик Пандоры неслыханных размеров. Но торопиться не надо: Фальконе слишком хорошо знает, что такие отношения нужно взращивать, нужно дать им созреть и что, напротив, если выламывать руки, окошко возможностей захлопнется. Босс должен чувствовать себя защищенным. Его намерение сотрудничать необходимо скрывать до тех пор, пока первые заявления не принесут плоды. А иначе, если до журналистов дойдут малейшие слухи, пиши пропало. Можно будет распрощаться со всеми надеждами. Поэтому и итальянские, и американские следователи действуют максимально осмотрительно.
– Тано созревает, – улыбается Джованни.
Второй Макси-процесс окажется сокрушительным. Никто не выдержит его веса. Но каким-то образом они доберутся до финала, не в первый же раз.
– Если такой процесс случится, это тоже будет переломный момент. Будут говорить об эпохе до и после Бадаламенти, как сейчас говорят «до и после Бушетты».
– Все будет хорошо. Пока что посмотрим, как пойдет с назначением на пост верховного комиссара. Вот бы тебе повезло, – говорит Борселлино.
– Больше всего мне бы повезло, если бы я мог остаться здесь и работать, как я –
