Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

при этом отрабатывает «генеральную линию рода»: демонстрировать лояльность и демонстративно держать дистанцию от интриг. Глинская Ивана Васильевича родила, Глинские регентство держали, но сейчас эти времена позади, и единственное, что удерживает их от судьбы Шуйских — это любовь Царя к своей маме и отсутствие повода подходящего размера. Ну а конкретно этот Глинский у нас по характеру «хозяйственник». Долго он меня прощупывал — то тут при удобном случае и под благовидным предлогом подойдет, то просто типа мимо проходит с вежливым поклоном, а теперь вот решил «дружину свою усилить, чтобы Дело Государево сподручнее давалось». Ну а в этот момент уже начал торговаться.

— Молотом на водяной силе, — кивнул я. — Удивлен, если честно, тем, как мало их на Руси. Вроде и деньжата есть, и инженеры, и понимание рачительности такого ремесленного инструмента, а все вместе как-то плохо собирается.

— Не глупость сие, Гелий Далматович, просто людишки опоры крепкой под собою не чуют, — поделился мнением Глинский. — Колесо ставят там, где уверены, что будут жить долго. А когда то татарва, то поляки… — он развел руками.

— Справедливо, — согласился я.

— Сказывают, и в поместье твоем первом, том, что сожгли, тож колесо было. Первее стен было, — напомнил он.

— Первее, — признал я. — Но не потому, что я блажной, а потому что от колеса не только молот, но и лесопилка питается. Частокол строить с нею быстро и приятно. Пожгли поместье степняки, но людишек-то Бог уберег. Тех, кто колесо строили и с ним жили.

— Набили руку, стало быть, — кивнул Глинский. — По чем брони твои «водные»?

— Не «водные», а из железа доброго, — улыбнулся я в ответ на вторую уже попытку сбить цену заранее. — Панцири — два рубля, пластины тегиляйные — восемьдесят копеек, наручи — тридцать.

— А почему пластина так дорого? — удивился Глинский. — Дешевле наручей!

— За пачку цена, — пояснил я. — Одной такой на весь тегиляй хватит.

Забыл уточнить просто.

— Все одно дорого, — поморщился Иван Михайлович. — С-под молота-то водяного.

— В слободе я бы тебе панцири по полтора рубля предложил, пластины — по пятьдесят копеек. Нету у меня сейчас при себе того молота, а запас маловат. Иным бы и вовсе не продал, Иван Михайлович. Это — для себя запас и людей моих.

«Только тебе, чисто как своему!»

— И молот не сам по себе стучит — его вода движет, и тоже не сама: плотину подсыпать надо, части изношенные менять. Костыль, что молот движет, например, раз в три дня менять надо — трескается. Да и молот сам через седмицу работы в переплавку пускать приходится. Но даже так, сам видишь, я тебе сейчас руки не выкручиваю.

— Не выкручиваешь, — вынужден был признать Глинский. — Панцири те ж о четырех-пяти рублях идут. Нужно было в слободе твоей прикупить, — улыбнулся, показывая, что торгуется по большей части для удовольствия.

Знаю — денег у него много.

— Надо было мне поболее цену называть, — утрированно вздохнул я.

Посмеялись, и я вручил Глинскому пластину:

— Ты погляди, Иван Михайлович. Железо доброе, крепкое. Болта арбалетного не сдержит, но даже мои работники да крестьяне в тегиляях с этакими пластинами орду степняков вместе со мной и Данилой крепко держали, стрела да сабля пластины не берет. А главное — все они одинаковые, а значит заменить негодную можно быстро и легко.

Пока я говорил, Глинский крутил образец в руках — пытался согнуть (и получалось, это ж не арматура большого сечения, а относительно тонкая пластинка), стучал пальцем, разглядывал, но найти даже крошечный изъян не получилось. Его просто нету.

— И все ж дороги пластинки-то, — продолжил он торг другим способом. — Одно Дело Государево делаем.

— Не хошь — не покупай, — пожал я плечами. — Дело делаем одно, согласен с тобою. Не люблю, когда русичи помирают, люблю я их всей душой. Мог бы — всех бы в латы добротные одел, но нет у меня их столько, — развел руками.

Иван Михайлович задумчиво покрутил пластину в руках, покачался с ноги на ногу, повздыхал с видом «ух, капиталист проклятый!» и решился:

— Ладно! Сорок пачек пластин возьму, десяток панцирей, и наручей полсотни.

— Приятно иметь дело с людьми, для которых жизнь и здоровье людей важнее железа, пусть даже серебра, — улыбнулся я и протянул руку.

Глинский пожал, уточнив механизм расчета:

— Казну в поход малую взял, но тебе, Гелий Далматович, думаю, в походе серебро лишнее тож не к чему. Распоряжусь, чтоб в Мытищи привезли.

— Правильно думаешь, Иван Михайлович, — согласился я.

Руки разжались, и Глинский попытался выторговать чего-то сверху:

— Смотрю на брони сии, и глаз радуется. Хочу себе тоже колесо водяное завести теперь. Твои помочь смогут?

Заказ большой, как таковой мне нафиг не нужный, но репутационно полезный, а посему можно и выдать бонус:

— Нынче Мытищам все нужны, и инженеры — особо, — покачал головой. — По лету следующему пришлю Сергея тебе моего, он все посчитает, расчертит и за стройкою присмотрит.

Еще одно рукопожатие, многословная благодарность Глинского, и мы попрощались, разойдясь по делам: он дружину обновками радовать, а я — проверять «химические» телеги, чисто на всякий случай.

* * *

Запах гари мы начали чувствовать за полдня ходу до Чернигова, а ощущение «маленькой победоносной войны» растеряли еще три дня назад. Шутки, песни и разговоры стали тише и короче, но это, к счастью, касалось только элит — в богоизбранность своего лидера костяк армии верит свято, и до первого разгромного поражения продолжит это делать несмотря ни на что.

Приблизившись к Чернигову, мы увидели потерявший силу, но продолжающий подниматься к небу столб дыма и разоренный, обезлюдевший посад, где не осталось ни кур, ни коров, ни даже собак. Редкие клочья тряпья, брошенные и нарочно сломанные телеги, мусор и трупы в колодцах. Унесли да увели всё, что смогли, а иное сломали из злости или приказа. Акт устрашения, довершенный тем, что мы увидели с холма с видом на Чернигов. Того, что когда-то было Черниговом.

— Своих же людишек пожог пёс бешеный! — выражал негодование Иван Васильевич.

Каменные стены вокруг пепелища выглядели бесполезными и лишь усиливали ощущение трагедии. Каменные, почерневшие стены детинца, храмов и редких зданий торчали из углей и обгоревших кусков домов, а потемневшее золото