припрятал — покормлю щенка.
В сенях, со стороны жилой половины, громыхнуло. Вошел урядник и, увидев меня, кажется, даже обрадовался. Прошел к столу, изобразил ласковую улыбку. Но глаза оставались колючими, совсем не добрыми.
— А ну-ка, малец, а скажи-ка мне, что ты об этом знаешь?
И бухнул на стол связку бумаг — тех самых, с казенными печатями.
Глава 2
Я посмотрел на бумаги, потом поднял взгляд на урядника. Сказать ничего не успел — на больничной половине раздался возглас:
— Нюра, ставь кипятить воду, быстро! Стол готовь, застели свежей простыней!
— Натальниколавна, оперировать будете⁈ — тут же послышался испуганный голос Нюры.
— Нет, сено косить! — сердито ответила помощнице фельдшер.
Послышались быстрые шаги. Будто ветром рвануло вышитые портьеры и в комнату влетела Наталья Николаевна. Она подскочила ко мне, присела рядом. Потрогала лоб, осмотрела руки, проверила глаза, оттянув мои веки холодными пальцами.
— Жара нет, уже хорошо… Голова не кружится? Нет? Смотри, сколько пальцев показываю? — и вытянула передо мной три пальца.
— Три, — ответил я, вздохнув от облегчения, что не придется прямо сейчас говорить с урядником.
— Как зовут тебя, помнишь? — быстро спросила фельдшер.
— Никифор сказал, что Федькой, — ответил ей.
— Что еще помнишь? — так же быстро проговорила она, вставая на ноги.
— Ничего, — ответил как на духу.
Фельдшер подошла к комоду, выдвинула ящик и достала большую пуховую шаль. Накинула мне на плечи, перекрестила на груди и завязала концы за спиной.
— Так теплее будет, — улыбнулась и взъерошила мне волосы. — Ты, главное, не переживай. Все наладится.
Наладится? Что-то слабо верится в это, но все-таки нашел в себе силы улыбнуться и кивнуть в ответ на ее слова.
Наталья Николаевна тут же повернулась к уряднику, ее короткие, очень густые волосы, остриженные чуть ниже ушей, взлетели густой русой копной. Подумал, что если бы у нее была коса, то наверняка была бы толщиной в руку. Вообще-то смотрел на нее взглядом взрослого мужика и понимал, что таких женщин любят безумно, беззаветно и, чаще всего, безответно.
Наталья Николаевна, пока я ее рассматривал, давала распоряжения уряднику:
— Платон Иванович, мальчика уведите отсюда, ему не стоит здесь находиться. И бумаги свои заберите. Да, Федю переоденьте в сухую одежду, снег стаял, ноги мокрые. Заболеет ребенок.
— А опросить-то его можно? — урядник сгреб со стола документы, прижал локтем к боку.
— Вам бы только опрашивать, — сердито нахмурилась Наталья Николаевна. — Ни в коем случае, Платон Иванович! Ни в коем случае! Ребенок испуган, пусть в чувство вначале придет, а то себя не помнит, ни как зовут, ни что случилось. Там мама твоя? — опять спросила она и кивнула в сторону вышитых занавесок.
— Не знаю, — ответил ей абсолютную правду.
— Ну вот видите? Кого опрашивать собрались? — она укоризненно покачала головой и добавила:
— Накормили бы сначала ребенка. Ты есть хочешь?
— Как волк! — воскликнул я и тут же почувствовал укол вины — я совсем забыл про щенка. Тоже, наверняка, голодный. Выберусь отсюда, сразу найду его.
— Наташенька, — с придыханием произнес урядник, — душа моя, ну зачем же вы так строго? Сейчас все сделаем, — Платон Иванович смотрел на нее примерно таким взглядом, каким верный пес смотрит на хозяина.
Заметив, что я наблюдаю за ним, урядник спохватился и уже строгим, официальным тоном уточнил:
— Что там с барышней?
— Беременна… была. Скинула. Кровью истечь может. Да и на голове гематома. Несколько ушибов, но переломов нет. Руки-ноги целы.
— Натальниколавна, вода готова, — донесся из-за занавесок звонкий голос Нюры.
— Идите уже, — кивнула на дверь фельдшер и быстро шагнула за занавески, на больничную половину.
Оттуда сразу же послышался звук переливаемой воды и металлический стук — видимо, готовили инструменты.
Урядник подошел к занавесям у дверного проема, но отодвинуть их не решился.
— Наталья Николаевна, там мертвого возницу сейчас привезут, пока у вас оставим, — как мне показалось, смущенно, попросил он.
Из-за занавески выглянула настоящая фурия: ноздри раздуты, синие глаза сверкают молниями, губы сжаты в нитку.
— У меня что здесь, мертвецкая? — это фельдшер процедила таким ледяным тоном, что урядник невольно отступил на шаг. «А ведь он побаивается Наталью Николаевну», — подумал я.
— Да куда ж мы его денем? — растерянно произнес представитель власти.
— В Сорокино везите, в Барнаул, да хоть к черту в преисподнюю засуньте! И сами туда же убирайтесь! — отрезала фельдшер и задернула занавески перед носом Платона Ивановича.
— Нюра, позакрывай все двери, чтобы не отвлекали, — тут же распорядилась она.
Я слез с табурета, первым направился к дверям в сени. Урядник вышел за мной, и сразу за нами лязгнул засов. Нюра оперативно выполнила приказ своей начальницы.
— Огонь баба! — пробурчал в усы урядник, но быстро опомнился и тут же переключился на меня:
— Ну что, Федор, пошли, буду тебя на постой определять, пока суд да дело.
Мы прошли в съезжую избу — обыкновенный пятистенок без всяких изысков. Маленькие оконца, забранные решетками. Внутри большая комната во всю половину дома. У дальней стены стол, накрытый зеленой скатертью, над ним портрет государя-императора, рядом большой железный ящик с навесным амбарным замком. В потолке крюк, на нем висит большая керосиновая лампа-семилинейка. Из другой комнаты на стену выходит задник печи, побеленный известкой. Еще одна печь, голландка, находилась почти у входа, за лавками — они стояли три в ряд, вдоль стены.
На лавке с видом мученика сидел Никифор. Рядом с ним стоял Клим. Парень чувствовал себя не в своей тарелке. Он переступал с ноги на ногу, мял в руках шапку, время от времени с надеждой поглядывая в окно. Но взгляд натыкался на решетки и надежда гасла. Пару раз Никифор Нилыч дернул сына за край армяка, пытаясь усадить, но тот отмахнулся от отца.
Когда мы вошли, бородач встал, поклонился уряднику.
— Господин урядник, за что вы нас сюда? Мы ж ничего не сделали… — быстро заговорил он. — Мы ж только доброе дело сделали, мальца спасли, бабу спасли. А вы нас в участок. А там телеги не распряжены. Бабы лошадей угробят…
— На жалость тут мне не дави, у тебя старший сын с женой и детьми с осени здесь, уже обжились в Хмелевке. Хочешь сказать, что поклажу не поможет в дом затащить? Или лошадей не обиходит? Твой Кондратий справный мужик, все в руках горит: и свой дом в порядок привел, и тебе дом подготовил. Так что не прибедняйся тут мне… — Никифор после слов урядника вздохнул — тяжело, протяжно, и осел на лавку.
— Приехали на новое место, порадовались, — голос бородача был одновременно и унылым, и сердитым. — Покойников вдоль дороги
