class="p1">Кабинет был мелкий, душный. Стол, шкаф, бумаги, какие-то детские рисунки в рамках, книги, папки, дешёвая лампа и полка с методичками. Ещё и радио в углу тихо шипело, словно ему одному во всём этом бардаке было спокойно.
Я только хотел снова оглядеться, как из динамика бодрым голосом донеслось:
— Добрый день. Сегодня двадцать третье апреля две тысячи двадцать шестого года. И сегодня, ни много ни мало, исполняется девятнадцать лет со дня смерти первого президента России Бориса Николаевича Ельцина…
Я замер.
Стоп.
Это вообще как понять?
Какой ещё, к чёрту, две тысячи двадцать шестой год?
Я медленно повернул голову к приёмнику, будто если посмотреть на него внимательнее, тот смутится, прокашляется и скажет: извините, гражданин, оговорился, конечно сейчас девяносто какой-нибудь, не пугайтесь. Но радио, сволочь, не смущалось. Бубнило дальше тем же бодрым голосом, как будто ничего странного только что не сказало.
У меня внутри что-то коротко щёлкнуло, и тут же, как назло, вспомнились Васькины слова у ворот. Про машину времени. Пророк, блин, чёртов.
Это что выходит… меня занесло в будущее?
Ну хорошо. Допустим. Не в рай, не в ад, а в будущее. И что теперь? Понятно, что победившего коммунизма тут нет и быть не могло, мы своё ещё в девяносто первом весело прокомуниздили. Но тогда что? Космические корабли? Полёт на Марс? Люди в серебряных костюмах? Роботы с пионерскими галстуками?
Мысли оборвались, когда я увидел на стене фотографию. На снимке стояли двое. Один — здоровый, молодой, из тех, кого природа любит без повода. Второй — хлюпик в очках, сухой, интеллигентный на вид, с какой-то правильной улыбкой, от которой у меня заранее заболели зубы. Оба в белых халатах. Видать, доктора. Или кто они тут теперь.
И вот тут меня кольнуло странное.
Я этих двоих видел впервые. Своей, трезвой памятью — впервые. Но в груди всё равно шевельнулось узнавание. Не моё. Чужое. Будто тело узнало раньше головы. Очень мерзкое ощущение. Словно смотришь на чужую фотографию в первый раз, а рука уже знает, с какой стороны у неё край загнут.
Я на автомате ощупал лицо. Усы сбриты. Скулы не мои. Щёки не мои. Даже кожа какая-то не моя — моложе, тоньше, без старой жёсткости.
Хотелось верить, что если уж я на этой фотографии и есть, то хотя бы тот первый, здоровый. А не этот очкастый интеллигентный доходяга, которому по виду хочется не в морду дать, а шарфик поправить.
И тут я увидел зеркало.
Поднялся я не с первого раза. Ноги были ватные, в висках колотило, перед глазами ещё плыло, но стоять уже можно было. Я сделал два шага, остановился перед зеркалом, глянул — и по телу прошла оторопь.
Из зеркала на меня смотрел тот самый хлыщ в очках с фотографии.
— Твою же мать… — выдохнул я.
Белый халат, кстати, тоже был на мне. На груди на синем шнурке болтался бейдж. Я сорвал его, поднёс ближе и прочитал:
Психолог. Ефимов Роман Михайлович.
Я уставился на эти слова, потом на своё отражение и даже перекрестился.
— Ну здравствуй, Рома…
И если честно, чёрт его знает, радоваться тут или огорчаться. С одной стороны — второй шанс. Молодое тело. Живи заново, если умеешь. А с другой — комплектация у судьбы оказалась с очень поганым чувством юмора. Мало того что тело не моё, так ещё и психолог.
Психолог, мать его.
Вот уж профессия, прости господи. Из тех, где человек сидит в тепле, слушает чужие сопли, кивает с умным лицом и потом объясняет, что у тебя, оказывается, не жизнь развалилась, а «кризис идентичности». Сначала они, значит, тип личности учитывают, потом личные границы, потом внутреннего ребёнка, а заканчивается всё тем, что по телевизору кто-нибудь воду заговаривает и тоже это называет работой с травмой.
Я глянул на стол, где лежала какая-то раскрытая брошюрка с подчёркнутой строчкой. Взял её и хмыкнул.
«Техника доведения мысли до внешнего абсурда…»
Ну конечно. Доведение мысли до абсурда. А потом петля на трубе. Рабочая, видать, техника. До конца довёл.
Стоп… а ведь эту самую хрень я уже читал. Ещё до того, как Петька ввалился ко мне в кабинет. Любопытно.
Я ещё раз посмотрел в зеркало. Молодой — и это уже плюс. Молодое тело податливое, лепи что хочешь. По снимку, кстати, зрение у Ромы, похоже, было не ахти. Те самые очки с линзами в палец толщиной лежали рядом на столе. Но видел я и без них вполне прилично. Может, даже лучше, чем в своём старом теле в последние годы, когда врачи уже давно намекали, что пора привыкать к очкам, а не куражиться.
Я повернулся боком, потом другим, быстро ощупал себя ещё раз. В остальном тело было хоть и рыхловатое, но здоровое. Ничего критичного. Ни старых травм, ни привычной тяжести в суставах, и даже застарелой боли нет. Слабоватое, конечно, хозяйство, но живое. А живое — это уже материал.
— Где бы ты ни был, Рома, — пробормотал я своему отражению, — спасибо за корпус. Раз уж подвалил мне свои проблемы — попробуем разобраться.
Сказал и сам хмыкнул. Докатился. Благодарю покойника за халат, шею в синяках и верёвку на трубе.
А вот на кой-чёрт ты, Рома, собрался счёты с жизнью сводить, это уже был другой вопрос.
Я снова оглядел кабинет и только теперь увидел всё в связке. Таблетки. Записки. Верёвка. Душный кабинетик, похожий на плохо проветренную исповедальню для чужих истерик.
Всё вместе выглядело так, будто прежний хозяин дошёл до края. И дошёл так, как, видимо, и жил: жалко, путано, с последней надеждой, что его, может, ещё кто-то остановит.
Занавеска дёрнулась от порыва ветра. Я подошёл к окну и, прежде чем закрыть, выглянул наружу.
Никаких тебе космических кораблей. Похоже, полёт на Марс и мужики в серебряных комбинезонах отменяются. Внизу был вполне обычный двор. Только машины стояли какие-то слишком прилизанные, гладкие… Да и остальное, положа руку на сердце, было без той унылой казённой облезлости, к которой я привык. Но в целом — двор как двор. Мир не улетел в космос. Просто отъехал от меня на тридцать лет.
Я уже закрывал створку, когда в дверь, всё ещё подпёртую табуреткой, лихорадочно застучали кулаком так, что тонкая стенка дрогнула.
— Откройте немедленно!
Голос был женский. Резкий. Не испуганный — злой.
Трам-там-там. Началось.
Я быстро огляделся ещё раз. Кто бы там ни был, кабинет к встрече явно не готов.
