из Ростова — поездом до Москвы. Девять часов в пути. К пяти вечера буду в Москве, в одиннадцать — поезд назад в Краснозаводск, через двадцать четыре часа — дома.
Дневник Лапшина — в портфеле, вместе с фотокопиями. Тщательно завёрнутый.
В Москве в пять часов я был на Курском вокзале.
Мне нужно было ждать до одиннадцати — шесть часов. Я пошёл искать кафе «Восток». Оно оказалось рядом — маленькое, на первом этаже жилого дома, с витриной в восточном стиле и с большими окнами.
Время — было за час до встречи со Стрельцовым. Я не торопился. Зашёл, занял столик у окна — не за тот, у которого меня будут ждать, а за соседний. Заказал борщ, котлету, чай. Поел. Пил чай и наблюдал.
В одиннадцать без пятнадцати — пожилой мужчина зашёл, сел за стол у окна. Развернул газету. Я узнал — Стрельцов. Тот же, что на фотографии Митрича.
Я подождал ещё минут пять. Потом — встал, подошёл, сел напротив.
— Семён Андреевич?
Он опустил газету. Посмотрел.
— Воронов?
— Я.
— Митрич описал — спокойный молодой человек с тяжёлым взглядом. Точно описал.
Он сложил газету. Положил на стол.
— Заказывайте чай. Мы тут немного посидим.
Я подозвал официантку, попросил два чая.
Стрельцов смотрел на меня. Старый — лет семидесяти. Сухощавый, с морщинистыми руками. В пиджаке, под ним — серая рубашка с тёмным галстуком. Аккуратный.
— Воронов. Митрич мне писал про вас несколько раз. С августа прошлого года. Сначала — короткими словами, потом — больше. Он тобой восхищается, понимаете?
— Не знал.
— Не показывает, но — да. Он редко так — говорил мне, что ты особенный.
Я не нашёлся, что ответить.
Стрельцов достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Положил на стол передо мной.
— Это — для вас. Из архива МУРа. Документ, который я не отправил по почте, потому что — рискованно. Привёз сегодня лично.
— Что в нём?
— Откройте сейчас. Я вам объясню.
Я открыл конверт. Внутри — два листа.
Первый — служебная записка от 25 марта 1975 года, на бланке МУРа. Внутренняя, для внутреннего пользования. Текст:
'Дело № 1532−75 (Воронов А. М., смерть на заводе им. Орджоникидзе 17.03.1975) передано в особый отдел согласно указанию заместителя Генерального прокурора СССР тов. Терентьева П. А. от 24.03.1975 (исх. № 4471-С).
Старший оперуполномоченный Шевченко К. Н.'
Я перечитал. Терентьев был заместителем Генерального прокурора СССР в 1975 году. Это — раньше его перевода в министерство. То есть — он работал в прокуратуре сначала, потом перешёл в министерство.
Это — прямой документ. Терентьев лично указал передать дело в особый отдел.
Второй лист — копия указания самого Терентьева. На бланке Генеральной прокуратуры СССР, с подписью.
'Дело о смерти В. А. М. (рабочий завода им. Орджоникидзе) передать в особый отдел для дальнейшего рассмотрения. Основание: связь с государственной тайной. Без публикации, без открытия следствия по факту посторонних обстоятельств.
24 марта 1975 г. Зам. Ген. прокурора СССР Терентьев П. А.'
Я смотрел на лист.
— Это — оригинал?
— Нет, ксерокопия. Оригинал — в архиве, я его не могу взять. Но копию сделал — у меня доступ. Подписи на копии — точно его. Я сравнил с другими документами, которые проходили через нас в семидесятых.
— Семён Андреевич. Это — серьёзный документ.
— Знаю. Поэтому — везу лично. Не доверял почте.
— Спасибо.
Он кивнул. Молчал минуту.
— Воронов. Я вам ещё одно скажу.
— Слушаю.
— Я работал в МУРе с пятьдесят первого. Видел много дел, в которых сверху давили. Но — дело Воронова А. М. — я помню, потому что оно странное. Молодой парень, рабочий, ничем не примечательный. Но — указание прокурора СССР закрыть его в особом отделе. Это — большое внимание для маленькой жертвы. Кто-то очень не хотел, чтобы это дело пошло в обычное производство.
— Терентьев его боялся.
— Да. Что-то ваш Воронов знал — что было опаснее, чем кажется. И — Терентьев это знал. И — закрыл, чтобы не выходило наружу.
— Вы — догадываетесь, что Воронов знал?
Стрельцов покачал головой.
— Не знаю. Дело в особом отделе — там я доступа не имею. Только через коллег. Один — давно умер, другой — на пенсии в Сибири. Возможно, через них — что-то можно. Если хотите — я попытаюсь, осторожно.
— Попытайтесь. Не торопясь.
— Хорошо.
Молчали.
— Стрельцов.
— Что?
— Зачем вы это делаете?
Он отпил чай.
— Митрич — мой друг с войны. Он попросил — я помог. И — есть у меня свой счёт. Я в МУРе видел много неправильного. Дел, где сверху давили. Я не такой герой, как ваш покойный или его наставник Ильин. Я — служил. Подписывал, что просили. Но — у меня память хорошая, и совесть тоже. Сейчас, на пенсии в архиве, — могу что-то сделать. Поэтому — делаю.
Я кивнул.
— Спасибо.
— Не за что. Митрич передал — вы хороший. Я ему верю.
Мы посидели ещё. Поговорили о Митриче — Стрельцов много про него рассказал, как они воевали, как послевоенное служили. Это были тёплые истории. К часу мы попрощались.
— Воронов.
— Что?
— Если будете в Москве — заходите. Адрес у Митрича. Я тут до могилы, наверное.
— Зайду.
Мы пожали руки. Он ушёл. Я остался ещё на полчаса в кафе, спокойно собираясь.
В одиннадцать вечера я сел на поезд номер сорок один до Краснозаводска.
В купе — двое инженеров, ехавших в командировку. Мы говорили мало. Я залез на верхнюю полку, лежал, смотрел в потолок.
В портфеле — фотокопии дневника Лапшина, протокол его допроса, записка от Митрича, конверт от Стрельцова с двумя листами по Терентьеву.
Это была — серьёзная папка. Не достаточно для возбуждения дела против Терентьева, но достаточно для того, чтобы Ирина и я могли сказать в любой компетентной инстанции — «у нас есть конкретные документы, конкретные подписи, конкретные имена».
Терентьев — закрыл дело Воронова А. М. лично. Письменно. С подписью. Этот лист был — пуля.
Я думал — что он подумает, если узнает, что копия его указания всплыла? Что лежит у молодого опера из Краснозаводска и у помощника прокурора?
Возможно, ничего. Возможно — постарается отозвать дело, сменить юрисдикцию, сделать всё, чтобы документ исчез.
Возможно — испугается. И тогда — будет действовать жёстче.
Я подумал — поэтому
