Читал внимательно — двадцать минут. Мы сидели тихо. Ирина — в кресле напротив, я — рядом с ней.
Закончил. Снял очки.
— По Кравцовой — без вопросов. По Потапову — вопросы.
— Какие?
— Кулибин — единственный официальный свидетель, который опознал Ставровского. Связь с Ставровским в эпизоде Потапова — через одно опознание и через журнал звонков. Это слабая связь. Защита будет атаковать.
— Знаю.
— Лапшин в Ростове — формальные показания через Ростовскую прокуратуру?
— Да. Поручение оформлено.
— Хорошо. Тогда — на суде Лапшина вызовут. Это уже лучше. Косвенные доказательства — но в совокупности убеждают. Связь Громов — Ставровский — заказ на Потапова — материал есть.
Он подписал заключение.
— Передаю в суд. Заседание — через два-три месяца, как назначат. По обвинительному — у Громова уже эпизод Кравцовой признан. По Потапову — будет рассмотрено отдельно. Возможно — решит судья объединить.
Ирина кивнула.
— Спасибо, Иван Михайлович.
— Не благодарите. Делайте свою работу.
Мы вышли.
В коридоре Ирина сказала тихо:
— Передал.
— Передал.
— Это — большое.
Я обнял её — коротко, плотно, не глядя на проходящих коллег.
— Молодец.
— Не одна делала.
— Не одна.
В среду второго апреля Громову предъявили обвинение по второму эпизоду в исправительном учреждении. Я не поехал. Поехал заместитель Ивана Михайловича — формальная процедура.
К обеду пришёл рапорт. Громов отказался подписывать без адвоката. Адвокат вызван, прибудет завтра. Тогда — подпишут.
Это уже было — формальностью. По существу — Громов в системе, обвинение зафиксировано, процесс пошёл.
Параллельно Ирина оформляла направление дела Воронова А. М. в Московскую прокуратуру. К пяти всё было готово — конверт с материалами, сопроводительное письмо, ходатайство об открытии следствия по обстоятельствам смерти.
— Завтра отправлю с курьером.
— Хорошо.
Вечером в среду я зашёл к Митричу.
Он сидел в каморке, как всегда. Топил печку. Чай. Книга — на этот раз не Чехов, а Бунин.
— Воронов.
— Митрич.
Я сел. Он налил чай.
— Привёз?
— Привёз.
— Стрельцов хороший?
— Хороший. Спасибо вам за встречу.
— Не за что.
Я положил перед ним конверт.
— Что это?
— Письмо. Для Стрельцова. Мне — нечего ему сказать сейчас, а — попросить о следующем шаге. Он предложил — попробовать узнать, что в особом отделе по делу Воронова А. М.
— Он предложил?
— Да. Сказал — у него есть один знакомый, который мог бы. Осторожно.
Митрич посмотрел на конверт.
— Я отправлю. Так быстрее, чем по почте — у меня свои каналы.
— Спасибо.
Он спрятал конверт.
— Митрич.
— Что?
— Я в воскресенье — встречаюсь с Зиминым.
Он замер на секунду. Посмотрел на меня.
— Сам идёшь?
— Сам.
— Хорошо. Это — правильно.
Он подумал.
— Воронов. Я тебе одну вещь скажу.
— Слушаю.
— Зимин — не такой, как ты, может быть, представляешь. Он — простой. Уставший. Долгий путь у него за спиной. Не бойся его — но и не очаровывайся им. Он — человек со своими ограничениями.
— Знаю.
— И — он тебе не отец, и не наставник. Он — соратник. По одному делу. Это разное.
— Знаю.
Митрич улыбнулся.
— Иди. Дома Нина Васильевна, наверное, ждёт.
— Ждёт.
В четверг третьего апреля утром я оформлял последние материалы по Терентьеву. Не для дела — для архива.
Сидели с Ириной у неё в кабинете. На столе — все документы, разложенные.
Указание Терентьева — оригинал ксерокопии (не оригинал документа, оригинал — в архиве МУРа). Копия. Записка Шевченко — ксерокопия. Копия. Дневник Лапшина — фотокопия пятидесяти трёх страниц. Полный набор. Письмо Воронова А. М. — оригинал у Лидии в Саратове, у нас фотокопия. Копия. Журнал телефонной станции — выписка с печатью.
— Алексей.
— Что?
— Нам нужно решить — где это будет храниться.
— У тебя в сейфе.
— Это — здесь, в прокуратуре. Если на меня надавят, заберут — я не смогу противостоять. У меня нет права отказывать вышестоящему.
— Я знаю.
— Поэтому — копии нужны вне моего сейфа. У кого-то третьего.
— У Зимина.
— Через какой канал?
Я подумал.
— В воскресенье встречаюсь с ним. Передам лично. Один экземпляр.
— А второй?
— Второй?
— Я думаю — ещё один экземпляр должен быть. На случай, если Зимина устранят, если я сижу. Третий человек.
Я смотрел на неё. Это была — серьёзная мысль.
— У кого?
Она думала.
— Митрич.
— Митрич?
— Он — старый, у него нет должности, его не давят. Он — частный человек. Если у него лежит папка — никто не подумает.
— Согласен.
— Сделаем сегодня. Три комплекта копий. Один — у меня в сейфе. Один — Зимину. Один — Митричу. Через год, если всё спокойно, — пересмотрим.
— Хорошо.
Мы сделали копии — у Маши-машинистки в отделе, через копировальную машину, которую я знал. К обеду все три комплекта были готовы. Я взял — два, Ирина оставила третий у себя.
Один — Митричу. Я зашёл вечером. Он принял.
— Прячьте, — сказал я. — Глубоко.
— Спрячу.
— И — никому не показывайте, кроме меня и Ирины. Если что-то со мной — Ирине.
— Понял.
Второй комплект — у меня. До воскресенья — в портфеле, потом отдам Зимину.
Четверг вечер — рыбалка с Гореловым.
Я предложил. Он согласился — в субботу не получится, у него Аня и дети, в воскресенье у меня встреча с Зиминым, остаётся четверг. После работы поехали на «уазике» к небольшому пруду за городом, в десяти километрах. Знакомое место — мы там были осенью.
Лёд на пруду — тонкий, местами прокололся. Открытая вода. Не для рыбалки на льду — для рыбалки на берегу.
Мы расставили удочки. Сидели на брезенте, на каменной плите у берега. Чай в термосе. Бутерброды из того, что Аня собрала Горелову с собой.
Сидели молча.
Я смотрел на воду. Лёд таял на глазах — за три-четыре дня тёплой погоды поверхность пруда раскрылась наполовину. Прозрачная вода у берегов, стылая. Рыба — где-то под, не клевала. Это была неважно.
— Юра.
— Что?
— Спасибо.
Он посмотрел на меня.
— За что на этот раз?
— За всё. За август, когда я только пришёл. За то, что не лез с вопросами тогда. За поддержку по Потапову.
