За Сторожева. За всё.
Он помолчал.
— Алёша. Ты — мне не благодаришь. Ты — мне как младший брат, которого у меня не было. Это нормально, что я тебя поддерживаю. Это — не помощь, это — норма.
Я кивнул.
— И тебе спасибо.
— За что?
— За то, что — ты честный. Я с честным человеком сижу, рыбачу, говорю. В нашей работе это — редкость.
Я молчал.
Долго сидели. Пили чай. Разговор шёл о другом — про Аню, про Мишку, который во второй четверти получил трояк по математике, про Таньку с её любовью к зверюшкам.
К десяти стемнело. Холодало. Мы собрали удочки, поехали обратно.
В машине — на полпути — Горелов сказал:
— Алёша.
— Что?
— Ты теперь здесь надолго?
Я подумал. Сказал — то, что и Нине Васильевне:
— Здесь.
— Хорошо.
Это было — всё, что он спросил.
В пятницу четвёртого апреля было первое тёплое утро.
Я проснулся в семь — открыл окно, и впервые за зиму воздух был — не зимний. Не мороз, не сырость, не ветер. Просто — воздух. Свежий, лёгкий, с запахом тающего снега и пробуждающейся земли.
Я стоял у окна минуту, дышал. Потом — оделся. Пиджак вместо пальто. Шапку не стал брать.
На кухне Нина Васильевна — тоже без обычного шерстяного платка, в лёгкой кофте.
— Алёша, тепло.
— Тепло.
— Через две недели — высажу на огород.
— У вас огород?
— Маленький, у Лены подруги в Заречной. Мы вместе работаем. Помидоры, огурцы, кабачки. Зимой — варенье и соленья.
— Я не знал.
— Узнаёшь по сезону. Я тебе банки буду давать — закрылками не пачкаюсь, для вас с Ирой.
Я улыбнулся.
— Спасибо.
— Иди, опоздаешь.
Я пошёл. По улице — лужи, грязь, тающий снег по краям. Воробьи орали на проводах. Дети играли во дворах — впервые за зиму без курток. Дворники сметали мусор, накопившийся под снегом.
Город просыпался к весне.
В отделе — на планёрке Нечаев был доволен.
— Квартал закрыли с перевыполнением. Преступность по показателям — снижение на двенадцать процентов. По крупным — раскрытие сто процентов: Кравцова, Громов, Заречные угоны, мелкое. По мелким — раскрытие шестьдесят восемь, выше нормы.
Петрухин кивнул.
— Хорошо. К Олимпиаде в Москве выйдем чистыми.
— Олимпиада в Москве — летом. Нам не до неё, у нас тут своих дел хватает. Но — да, хорошо.
После планёрки Горелов посмотрел на меня и улыбнулся. Я тоже.
В пятницу днём пришла телеграмма.
От Лидии из Саратова. На моё имя, в отдел.
«Алексей Михайлович, у меня всё хорошо. Ваше письмо получила. Я понимаю и согласна. Лидия».
Я положил телеграмму в папку. Это была — её ответ на моё письмо, которое я отправил после возвращения из Саратова: я написал ей, что дело Воронова А. М. направлено в Москву, что её показания будут защищены, что её имя в материалах есть, но в ограниченном круге. Спросил — согласна ли она с этим.
Она согласилась.
Это закрывало одну из последних висящих линий.
В пятницу вечером я был у Ирины.
Мы поужинали — простой ужин, картошка с яйцами. Она была в халате, я в свитере. Сидели на кухне, потом — в комнате.
— Ира.
— М?
— Ты предлагала переехать.
Она посмотрела на меня.
— Предлагала.
— Я подумал.
— Слушаю.
— Я согласен. Переезжаю к тебе. Когда будем готовы — может, через месяц, через два. Без спешки.
Она кивнула. Не улыбалась — просто внимательно.
— А Нина Васильевна?
— Я с ней говорил. Она — приняла. Сказала, чтобы я не торопился, но если решусь — она не обидится.
— Хорошо.
— Ира.
— Что?
— Я хочу — чтобы было так. Чтобы мы были вместе. Чтобы — это была наша жизнь.
Она долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:
— И я хочу.
Мы сидели молча. Близко, плечо к плечу. На кухне горела лампа над столом, окно было приоткрыто — тёплый ночной воздух заходил.
— Алексей.
— Что?
— Завтра ты с Зиминым.
— Завтра.
— Что ты ему скажешь?
— Не знаю до конца. Думаю — слушать буду больше, чем говорить.
— Это правильно.
— И — отдам ему копию материалов. Это страховка.
— Я знаю.
Она положила голову мне на плечо. Мы сидели так — долго.
В субботу пятого апреля утром Зимин прислал записку. Через дежурного.
«Завтра в одиннадцать. Куйбышева, дом 24, квартира 7. Звонок один длинный, два коротких. Один. З.»
Куйбышева, 24. Это был — старый дом в центре города, я знал улицу. Совпадение или нет — но — Куйбышева в Ленинграде был адрес Елены, дочери Нины Васильевны.
Возможно, у Зимина была там конспиративная квартира. Возможно — он знал, что я узнаю улицу, и это маленький жест, признание связи.
Я положил записку в портфель.
В субботу днём я был у Нины Васильевны на кухне. Она высаживала рассаду — помидоры, огурцы. На подоконнике стояли длинные ящики с землёй.
Я помогал — пересыпал землю из мешка, она сажала семена.
— Алёша.
— Что?
— Ты завтра — куда-то идёшь?
Я посмотрел на неё.
— Иду.
— К человеку?
— К человеку.
— Серьёзный?
— Серьёзный. Старый знакомый ваш, наверное. Юрий Зимин.
Она замерла. Посмотрела на меня.
— Юрий?
— Он. Тот самый молодой следователь, что помогал Пете в шестьдесят втором.
— Где он?
— В Краснозаводске. Сейчас. Не знаю, постоянно или временно.
Она долго молчала. Села на табурет у стола, отложила пакет с семенами.
— Расскажи.
Я рассказал. Не всё — но главное. Зимин сейчас в КГБ, копает Терентьева семнадцать лет. Его поставили в Краснозаводск. Он наблюдал за моей работой с прошлого августа. Сейчас — встречаемся.
Она слушала. Потом сказала:
— Алёша.
— Что?
— Когда ты его увидишь — передай ему привет от Нины Афанасьевны. Скажи — я помню. И — благодарна.
— Передам.
— И — спроси.
— Что?
— Жив ли он? То есть — он жив, конечно. Но — как? Как у него сложилось всё это время? Я о нём думала сорок лет, не зная, что с ним.
— Спрошу.
Она кивнула. Помолчала.
— Алёша.
— Что?
— У тебя завтра — большой день.
— Большой.
— Я буду здесь. Когда вернёшься — расскажешь, если захочешь.
