наши.
Он не сказал того, что думал дальше, потому что говорить это начальнику штаба — значит говорить вслух то, что офицер вермахта не должен произносить. А думал он вот что: план «Барбаросса» предполагал победу к сентябрю. Три месяца, быстрый разгром, парад в Москве. Сентябрь прошёл. Октябрь подходил к середине. Москва стояла, Ленинград стоял, Смоленск — тот самый, который его дивизия должна была взять в июле, — стоял. И не просто стоял: русские укрепляли его каждый день, и каждый день, проведённый в грязи на плацдарме, делал Смоленск чуть крепче, а его дивизию — чуть слабее.
Арифметика, которую Кригер уважал и которой Нойман боялся.
После обеда — если варёная конина с подмокшими галетами заслуживала слова «обед» — Нойман вышел к переправе встречать передовую группу 167-й дивизии.
Они прибыли на грузовиках — тех немногих, которые ещё пробивались по дороге из Орши. Четыре машины, в каждой по двадцать человек. Рекогносцировочная группа: командиры батальонов, начальник штаба, разведчики. Остальная дивизия шла пешком, в двух переходах, и придёт завтра или послезавтра.
Они выгрузились, и Нойман увидел их, и что-то внутри у него сжалось.
Загорелые. Это было первое, что бросилось в глаза. Загорелые лица в октябре, под серым небом Смоленской области, среди людей с серыми лицами цвета глины. Загар из Бретани, где эти люди стояли на берегу Атлантики, караулили пустые пляжи и рыбачьи деревни, пили сидр и ели устриц. Форма чистая, подогнанная, сапоги блестят. Блестят! Нойман посмотрел на свои, обмотанные верёвкой, и отвёл глаза.
Командир передовой группы, майор, представился. Молодой, лет тридцати двух, с железным крестом второго класса на кителе — получил, судя по ленточке, за французскую кампанию. Рукопожатие крепкое, взгляд прямой, уверенный. Человек, который не был на Восточном фронте и не знал, что его ждёт. Не знал, что железный крест за Францию здесь стоит меньше, чем пара сухих портянок.
— Герр генерал, майор Фёрстер. 167-я пехотная дивизия, передовая группа рекогносцировки.
— Добро пожаловать, майор. Как дорога?
Фёрстер замялся. Видимо, дорога удивила его.
— Сложная, герр генерал. Мы потеряли два грузовика в пятнадцати километрах отсюда. Застряли. Пришлось бросить.
— Привыкайте, — сказал Нойман. — Это не худший участок.
Повёл их к блиндажу. По дороге наблюдал, как они идут. Неуверенно, поскальзываясь, хватаясь друг за друга. Один, лейтенант с нашивками связиста, поскользнулся и упал в лужу — поднялся, вымазанный по пояс, с выражением оскорблённого достоинства. Солдаты Хартмана, сидевшие у блиндажа и чистившие оружие, посмотрели на него и ничего не сказали. Не засмеялись, не отвернулись. Посмотрели с тем выражением, с которым старик смотрит на ребёнка, пришедшего в первый класс: подожди. Узнаешь.
В блиндаже Нойман развернул карту и вводил Фёрстера в обстановку. Говорил сухо, по пунктам: линия фронта, русские позиции, партизаны в тылу, дороги, снабжение. И дождь.
Фёрстер слушал и записывал, и по его лицу Нойман видел, как картина мира этого майора меняется. Ещё не рушится, для этого нужен бой. Но уже трещит. Потому что в Бретани ничего этого не было. В Бретани были французские фермеры, которые приносили яйца и сыр, и местные девушки, которые улыбались за плитку шоколада, и дороги, по которым мотоцикл ехал со скоростью восемьдесят километров в час.
— Одну вещь я не вижу на карте, герр генерал, — сказал Фёрстер, когда Нойман закончил. — Направление нашего наступления. Куда мы атакуем?
Нойман помолчал. Посмотрел на Кригера. Кригер смотрел в стол.
— Вы не атакуете, майор. Вы занимаете позиции на рубеже и держите. Это всё.
— Держите? — Фёрстер не скрыл удивления. — 167-я дивизия, полнокровная, двенадцать тысяч, и мы должны… стоять?
— Стоять. До морозов. До приказа. Атаковать некуда и нечем. Перед нами Днепр, за Днепром бетонные доты, за дотами артиллерия, которая бьёт из тыла и которую мы не можем обнаружить. Дороги непроходимы, снабжение стоит, боеприпасов нет.
Фёрстер медленно положил карандаш на карту.
— Герр генерал… В Берлине нам сказали, что Восточный фронт стабилизирован и русские выдыхаются.
Нойман посмотрел на него долго. Не враждебно, не свысока. С той тяжёлой снисходительностью, которая появляется у людей, побывавших в месте, о котором другие только читали.
— Русские не выдыхаются, майор. Русские строят. Когда мы стоим в грязи и ждём снабжения, они роют новые траншеи, ставят новые мины и подвозят свежие дивизии. Каждую неделю на нашем участке появляется что-то, чего не было неделю назад: миномётная батарея, пулемётный дзот, второй ряд проволоки. У них есть оружие, которого нет в наших справочниках. Они не выдыхаются. Они учатся.
Фёрстер молчал. Кригер молчал. Ланге за стенкой молчал, но Нойман слышал, как его водитель перестал копаться в моторе «кюбельвагена» и прислушался.
— Но, — добавил Нойман тише, — это не ваша забота и не моя. Наша забота — стоять, сохранить людей и дождаться зимы. Когда подморозит, дороги встанут, снабжение пойдёт, танки поедут. Тогда посмотрим.
Это было не утешение. Это была правда. Зимой дороги схватятся, грязь станет камнем, грузовики пойдут. И тогда — может быть — можно будет наступать. Если будет чем. Если Смоленск к тому времени не превратится в крепость, которую не возьмёшь без осадной артиллерии.
Нойман не сказал Фёрстеру ещё одной вещи, которую узнал из шифровки, пришедшей утром, до пополнения. Вещи, которую Кригер прочитал, записал и убрал в сейф, потому что она была помечена грифом, запрещавшим обсуждение ниже уровня командира дивизии.
«Тайфун». Операция, начало — первая декада октября. Не на смоленском направлении. Севернее. Ржев — Калинин — Москва. 3-я танковая группа Гота, пехотные корпуса. Удар на Москву через северо-запад, в обход укреплений.
Нойман прочитал и подумал две вещи. Первая: значит, Смоленск — не главное. Главное — Москва, и Москву будут брать без него, другими руками, другими танками. Его дивизия — сковывающая группа: стоять, держать русских, не давать им снять войска и перебросить к Москве. Держать грязью, плацдармом и тридцатью одним танком.
Вторая мысль была длиннее и тяжелее. Удар на Москву через Калинин означал, что прямой путь — через Смоленск — признан невозможным. Три месяца его дивизия и две соседних стояли перед Днепром и не смогли форсировать. Бетонные доты, которых не должно было быть. Артиллерия, которая бьёт с закрытых позиций и не обнаруживается. Партизаны, которые жгут тылы. И грязь, которая делает невозможным всё остальное.
Командование признало это. Не вслух, не в приказе. Самим фактом «Тайфуна»: раз обходят, значит, пробить не смогли.
Нойман сел за стол. Кригер ушёл размещать
