дверях и крикнул в ночь:
— Это у кого хлопнуло?
Горохов присел у стены дома. Замер. Секунды шли, но было тихо. Никто мужику не отвечал.
— Адылл, это у тебя? — Продолжал орать в ночи мужик.
Только теперь за дверью, совсем рядом с Гороховым, зашуршали.
«Ну, открывай, тебя, сволочь, соседи спрашивают».
Лязгнул засов. Скрипнула дверь. Появился луч фонаря.
— Адылл, ты? Что там у тебя? — Не унимался мужик. Горохову показалось, что он пьяный.
— Иди спать, Яша, — Горохов узнал этот голос, это орал Адылл.
— А что там хлопнуло? Может, мне подойти?
— Не ходи сюда, — орал Адылл раздражённо. — Спать иди Яша, спать.
Горохов сидит тихо, в тени дома его не разглядеть, а луч фонаря на него не светит. У него-то глаза к темноте привыкли, он всё видит и ждёт.
Он видит, что Адылл, стоя в дверях, держит не только фонарь. У него ещё и охотничий карабин, который снят с предохранителя.
— Ладно, — орёт мужик, теперь понятно, что он точно пьян. — Пойду.
— Иди, Яша.
А теперь главное, что бы этот вор не выстрелил. Нужно всё делать быстро и с первого раза. С первого раза, иначе поднимется шум. Он прекрасно видит руку Адылла, правую, что сжимает цевьё карабина. Она ему и нужна. Горохов быстро встаёт, делает шаг и с размаху обрезом бьёт по большому пальцу руки, что сжимает цевью. Тяжёлые стволы обреза попадают как раз по пальцу.
— Ах, ты, — негромко вскрикнул Адылл.
Он не роняет, а бросает оружие на землю, этого Горохову было и нужно, пока дурак растерян и корчит гримасы от боли, геодезист локтем правой руки резко бьёт его в бороду.
В Горохове девяносто килограммов, в Адылле шестьдесят. Тот роняет фонарик и, ударившись об косяк, влетает в дом.
— Адылл, — снова орёт пьяный, — чего там у тебя?
— Спать иди, Яша, — кричит ему Горохов, даже не пытаясь походить на Адылла. — Всё хорошо у меня.
Он поднимает с земли карабин, а фонарь пинает в дом ботинком. Входит, ставит карабин к стене, закрывает дверь и запирает засов.
— Ну, что… Вижу, вы мне не рады?
Мать Адылла замерла, её страшное, отёчное от пьянства лицо похоже на злую маску. Адылл оскалился, он всё ещё лежит на полу, его толстый, широкий нос разбит, но держится он не за лицо, держимся он за палец. Наверное, Горохов ему его сломал, но ему совсем не жаль того урода.
— Ну, где моя кольчуга? — Он подходит к Адыллу и присаживается рядом на корточки.
Баба воет, сидя на убогой кровати. Адылл поскуливает от боли, прижимая к груди руку. Но в его глазах страха нет, злость есть, а страха нет. Только вот одной злости мало, к злости надо силу иметь, а он её давно пропил. Но, кажется, придётся повозиться с ними.
Горохов знает, что делать, недаром он… геодезист.
— Мамаша, сейчас я поговорю с твоим сыном, если хочешь, чтобы наш разговор не заходил слишком далеко, ты вернёшь мне мою любимую, мою драгоценную кольчугу, поняла? — Про деньги он не заикался. Рано пока. Пусть они пока думают, что про деньги речи не зайдёт. Но как только вернут кольчугу, он сразу спросит и про денежки. Пусть думают, что отдадут кольчугу, и всё на этом закончится. Лишь бы они её не успели продать. Иначе ему будет очень жалко, а им очень больно.
— Ну, так скажешь, где кольчуга, Адылл?
Тот молчит.
— Мамаша, всё в твоих руках. — Говорит Горохов и наотмашь бьёт Адылла по лицу, не кулаком, ладонью.
Баба заверещала, словно это ей врезали. А Адылл даже не пикнул. Геодезист рывком укладывает вора на пол, ставит рядом с его головой башмак. Под каблук своего башмака загоняет ствол обреза, а сам обрез кладёт Адыллу на горло, начинает давить на конец оружия. Рычаг давит на горло вору. Глупость, конечно, он знает, что глупость, но на тех, кто на это смотрит со стороны, производит неизгладимое впечатление. Адылл попытался высвободиться, но Горохов придавил его коленом к полу. Не рыпается даже, вор. А сам смотрит на бабку:
— Мамаша, гортань хрустнет, и всё… Конец ему. Скажешь, где кольчуга?
Тут Адылл ещё и задыхаться стал. Снова попытался выкрутиться, ногами засучил, руками попытался стволы обреза с горла убрать, геодезисту пришлось отвернуться от старухи, чтобы придавить его посильнее.
Он от старухи отвернулся, но вовсе не терял её из вида. Он видел, как она делает быстрое движение. Так же быстро реагировал и он.
— Погоди-ка, старая, — Горохов делает к ней шаг и выхватывает у неё из рук двустволку, — не надо, не надо так… Ишь ты, проворная какая…
Держа двустволку одной рукой, он без размаха бьёт её прикладом в лицо. Даже не бьёт, так — тычет. Но приклад — вещь суровая, он рассекает бабке кожу на лице. Старуха, заливаясь кровью с воем и каким-то бульканьем валится в кровать, на вонючие одеяла.
Ему даже и смотреть не нужно, он и так знает, что сейчас делает Адылл. Горохов быстро разворачивается. Так и есть, эта сволочь вскочила и кинулась к винтовке, что геодезист поставил у двери. Вот с ним-то Горохов не церемонился, ударил знатно. Он по-прежнему держит ружьё одной рукой, но от этого Адыллу не легче. Он летит на пол с рассечённой щекой и сломанной скулой.
— Ну, попробовали? Не прокатило? — Говорит Горохов и швыряет двустволку на пол. — Больше не пытайтесь. Прощать больше не буду.
⠀⠀
Глава 8
Он неплохо приложил Адылла: рана на лице глубокая, брызги крови разлетелись даже на стены, кровь и сейчас течет из раны. Но геодезиста это мало заботит, он, стараясь не пачкаться, переворачивает Адылла на спину, коленом становится на грудь и снова кладёт обрез ему на горло. Упирает его ствол в ботинок, рычаг готов. Тот кряхтит, но вырываться даже не пытается. Всё, сдулся. Горохов знает это состояние у людей, когда им становится всё равно, когда они больше не готовы упорствовать, не хотят сопротивляться.
— Ну, мамаша, скажешь, где моя кольчуга? Или мне придётся раздавить ему гортань? — Говорит он и чуть наваливается на обрез.
Адылл схватился за стволы обреза, но отодвинуть от горла, конечно, не мог. Засипел медленно, лежал, таращил на Горохова глаза.
— Стой ты, — истошно крикнула баба, — стой, убери от горла… Убери…
Она воет, не закрывая рта, противно воет и на вдохе, и на выдохе. Горохову хочется ещё раз дать ей прикладом в морду, чтобы она прекратила выть, но он терпит.
