наступление прямо с порога. — Ты какого хрена Ткачука выпустил? А? Мы даже обыск у него не провели! Он же все похерит щас!
— Извини, Сан Саныч, — пробормотал следак, и даже не дернулся нервно, как обычно он реагировал на меня и на другие неприятные раздражители. — Нет оснований его задерживать и обыск проводить.
— Как это — нет? Краденый мотор у него нашли? Нашли… Еще сколько заяв лежит неотработанных, прицепом ему пристегнем. Он же сознался. Тут вообще серия нарисовывается. Ты что тупишь, капитан?
— Да не туплю я… — вздохнул следак и повел бровями. — В отказ Ткачук пошел… Вот такие пирожки.
— Как это в отказ? — опешил я.
— А вот так… Как с Трубецким поговорил в его кабинете с глазу на глаз, так совсем переменился, все складно стал врать. Не подкопаешься… Мол, мотор не воровал, а на берегу нашел и забрал на сохранение, чтобы не стырили. Еще и потерпевший не стал заяву писать, дескать, все же они друзья детства. Получается, что не будет дела. Так что отказной материал корячится.
— Ты чего! — я всплеснул руками. — А по остальным кражам его проверить? Много же движков тиснули в последнее время на том бережке.
Я подумал, что если б так работали те, другие менты, то я бы, может быть, и не сел в своё время. Правда, каким-то непонятным привкусом обладала эта мысль.
— Это оперативная работа. Этим Трубецкой должен заниматься, а он сказал, что все проверил, мол, не Ткачук это совершил, а иное неустановленное лицо. Во как… Даже справку соответствующую вывел, на вот, посмотри.
Следак протянул мне какую-то Филькину, а вернее, Антошенькину, грамоту, написанную от руки. Я даже читать не стал, просто изорвал листочек на мелкие клочки и сдул в мусорное ведро. Следак оторопел, но промолчал.
— Короче, Авдей Денисович, — придвинулся я к нему почти вплотную и глухо проговорил. — Вот тебе бланк, вот тебе ручка, пиши протокол задержания на Ткачука. В КПЗ оформлять его будем.
— А доказательства, а основания? — растерянно пробормотал он.
— Будет тебе все…
— Когда?
— Сегодня же… — заверил я, крепко призадумавшись, ведь обещать всегда легче, чем выполнять. — Ты же дежуришь? Стало быть, до утра здесь?
— Ну да…
— Ну так жди. Все будет.
И помахал рукой над его столом — мол, давай, давай.
— Сан Саныч, — зашевелил бровями-щеточками старший следователь. — Ты уж постарайся, не подведи, а то мне прокурор голову снимет за незаконное задержание.
— Не дрейфь, Денисыч, что-нибудь обязательно придумаю. Ты протокол пиши, не отвлекайся. А я пойду, у меня там Ткачук к батарее пристегнут, нехорошо без протокола его так на виду у всех держать. Вдруг жаловаться будет? Трубецкой его мог и такому научить запросто.
— Вот сам не пойму, — прикусил губу капитан. — Почему бы Антон Львович стал его выгораживать?
Хороший вопрос.
— А ты не думай, Денисыч, ты пиши, а я пока пошел, его в клетку засуну. Скажу Баночкину, что протокол чуть позже будет. Договорились?..
* * *
Ночью, в конце того же дня мы, с Баночкиным вошли в подвальное помещение КПЗ. Он отпер дверь своим ключом, кивнул постовому, мол, передохни, чайку попей, мы тут пока в коридоре сами постоим, подежурим.
Когда сержантик скрылся в своей комнате-бытовке, Баночкин шумно выдохнул и задумчиво почесал широкий, как у слона, затылок. Его голос гулко прокатился по коридору.
— Ну, не знаю, Сан Саныч, как-то все это белыми нитками шито… Встрянем.
Мы стояли, прислонившись к двери крайней камеры.
— Да не ссы, Миха, — подбадривал я. — Смотри, как щас все сделаем… Выпустим его через внутренний дворик. Там Мухтар его встретит. Я его выпустил и с вечера специально не кормил. Рожки да ножки от гаврика останутся, а проверяющим и прокуратуре скажем, что, мол, сбежал ворюга, но не в ту сторону дёрнул, выходы попутал и напоролся на злого пса. А тот его загрыз насмерть. Я, как кинолог, отпишусь, дескать, дома уже был и знать не знал, что всякое жулье во дворик милицейский полезет. Несчастный случай, чистой воды… А на мертвого, сам понимаешь, сколько темнух можно повесить, они ведь не говорят и не потеют. Не только лодочные моторы на него спишем, но и пару кражёнок из гаражей еще притянем.
Тот вздохнул красноречиво — мол, мороки много. Громко так вздохнул.
— Ох, Морозов, подведешь ты меня под монастырь, ну да ладно, давай попробуем, уже ведь делали один раз так, вроде, все срослось тогда… Только отписываться пришлось.
— Ага, — гоготнул я. — И сейчас повторим. Открывай камеру. Выводи Ткачука.
— Не надо меня открывать! — раздался крик в приоткрытое смотровое окошко двери камеры. — Мужики! Да вы чего⁈ За моторы человека скормить псине хотите⁈ Да что же это делается! Вы что творите⁈
— Выходи! — лязгнул задвижкой Баночкин. — Извини, мужик, но у нас закрытие полугодия. Не в то время ты попался, сам виноват!
— Я скажу! Я все скажу! А-а! Не нада-а-а!..
— Точно скажешь? — вскинул я на него грозную бровь.
— Печёнкой клянусь, товарищ лейтенант!
— Ладно… — хмуро хмыкнул я, будто с трудом соглашаясь на его предложение. — Сейчас придет дежурный следак, и выложишь всё ему как на духу… Под протокол. Понял?
— Конечно, конечно, — залепетал Ткачук со слезами радости на глазах.
Я повернулся к Баночкину:
— Веди его в допросную, а я за следаком. И это… Мухтара я пока на всякий случай кормить не буду.
* * *
Утром на планерке Купер был чернее тучи. Даже кофе не пил и ложечкой не звякал. Оно и понятно, за ночь мы раскрыли кучу краж. Ткачук дал расклад, и на основании его признательных показаний мы в экстренном порядке подняли прокурора. Подмахнули у него постановление на обыск жилища и прилегающей территории к дому подозреваемого. Изъяли моторы. Оказалось, что не по всем по ним даже имеются заявы. Некоторые не заявлены. Я озадачил с утра участкового, чтобы поискал потерпевших, установил их данные и побудил граждан накатать заявы. Дело все одно уже раскрыто, а лишний эпизод-два нам в копилку не помешает.
В итоге из множества глухих темнух, висящих на отделе мертвым грузом, который тянул на нас дно, я с помощью Голенищева слепил в одно большое многоэпизодное дело, с
