внимания, продолжая сжигать его. Потом собрала частичку пепла и опустила руку в чашу с водой.
Как вода пепел унесет, так и порча от Аксиньи уйдет, ее не найдет, обратно вернется, колдуну улыбнется. И не уйдет никуда он от зла своего, не попустит его, не будет ему спасения и исцеления. А будь слово мое крепко, и ныне, и присно, и во веки веков. Скрепи его, Жива-Матушка!
И ярко-ярко взметывается огонь в плошке.
Богиня услышала.
Богиня скрепила Устины слова.
Девушка посидела несколько минут, устало опустив голову на руки, а потом выдернула волос и у себя. Поморщилась от боли, но куда ей сейчас?
Не ко времени себя жалеть, могли ведь и ее волосы получить или еще чего похуже придумать!
Защититься надобно самой, а там она и Борю защитит.
И Устя наново принялась вязать узелки, пришептывая наговор, и ощущая, как утекают силы.
Хоть и одарена она Живой, а все ж лучше не рисковать: повелось так, супротив клинка не талант свой выставляют – щит крепкий. Вот Устя его и выставила, и выстроила.
Пусть попробуют порчу навести! Чай, не обрадуются!
А остальное…
Приворот?
От приворота ее ворожба не защитит, не убережет. Но Устю приворожить не выйдет, любит она безумно. А Аксинью – тут бабушка надвое сказала. Потом подумала и переговорила.
Когда она Ижорского любит, ее тоже приворожить не получится. А когда не любит… пусть ее лучше к Фёдору приворожат, чем к Михайле! Все полезнее будет!
* * *
Танька в покои зашла смело, не стучась.
Палаты царские велики, есть в них множество мест, о которых люди и не знают. Там горница пустая, здесь кладовочка не закрыта, потому как кроме старого хлама ничего в ней нет.
А то и кто из своих замок попортит. Мало ли какая у кого надобность? И с девушкой встретиться, и словечком перемолвиться, и схоронить чего…
Танька о таком завсегда знала. Понимала она, что не красавица, ну так что ж? Зато она умница! И просчитает все правильно, и сделает, и приданое у нее уж хорошее есть, конечно, бояре или бояричи ее замуж не позовут, а вот кое-кто из стрельцов и засматривается. И плевать, что перестарок, уж двадцать три года ей! С хорошим-то приданым она в любом возрасте люба будет. А еще она из палат уходить не собирается. К чему ей оттуда уходить, где она на своем месте и свою выгоду малую имеет?
Так что и потом мужу она принесет пользу великую.
Но мужа покамест нет, а вот заветная кубышечка есть. Сегодня Танечка ее и пополнит еще, серебром полновесным.
Открыла дверь, внутрь скользнула.
– Вот, боярин, возьми платок, принесла я, что ты сказал.
– Волос Устиньи Алексеевны?
– Как есть! Видишь сам – рыжий, длинный, у нее сама вырвала.
– За косу, что ль, боярышню таскала?
– Нет. Зелья сонного ей чуток сыпанула, а потом и пришла. У нее не то что волосы выдрать – обрить можно было налысо.
– Понятно. – Боярин Раенский волос принял бережно, в карман сунул. – Что ж, хорошую ты мне службу сослужила.
Танька кивнула, руку за вознаграждением протянула.
Боярин левой рукой из кармана мешочек с серебром достал, ближе подошел…
Почему так под сердцем стало холодно?
Танька не знала.
Просто кольнуло что-то… и руки стали весить неподъемно, и глаза закрывались… не больно, просто холодно, холодно…
Боярин Раенский сунул серебро в карман, пнул ногой труп.
Так-то.
Когда б эта дура доступ в покои боярышни имела, дело другое. Боярышня б ей доверяла, чего уж проще – волосок принести али платок какой? Ан нет!
Не верит ей боярышня, и близко к себе не подпускает, и волосы свои все сжигает, и сестра при ней… Как начнут разбираться, почему уснула боярышня, там и Таньку припомнят. А как припомнят ее, так она и боярина выдаст.
А к чему ему обвинение в колдовстве?
Вовсе и ни к чему даже…
Вот и пришлось умереть идиотке, туда ей и дорога.
Боярин выдернул из трупа кинжал, теперь уж можно, кровь осела, не забрызгает, вытер его об одежду убитой – и вышел из кладовки. Дверь за собой запер наглухо.
До вечера подождет он, а потом придет да через потайной ход труп и вытащит, и в Ладогу скинет. Пусть ее там раки сожрут начисто, дрянь бестолковую. И не жалко даже, чего их, продажных шкур, жалеть-то? Правильно, нечего.
Другой эпитафии Танька не удостоилась.
Глава 7
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой
Что-то дальше будет?
Чего мне ждать?
Порча? От порчи мы сбереглись, и Аксинья, и сама я. Не попортят нас, не сглазят. Не навсегда ритуал этот работает, ну уж сколько есть. На мужчину он на год накладывается, на бабу – от крови месячной до крови, но мне покамест и не надобно более. А чего еще ждать надобно?
Кому Танька мои волосы понесла? Кому отдать хотела?
Знать бы – кто, узнаю и для чего.
В тот раз на отборе… Ох-х-х!
Дура я!
И жива была – дура дурой, и померла – дурой осталась. Как же не вспомнила я! Идиотка!
А ведь в тот раз на отборе был… несчастный случай. С боярышней Утятьевой!
В тот раз она мне соперницей была, и серьезной. Фёдор колебался, я надеялась, он ее выберет, а потом… потом, надо полагать, кто-то вроде Таньки взял волосы Анфисы Утятьевой. И буквально за несколько дней боярышня опухла, прыщами покрылась… как Верка?
Практически! Только Верка померла, а боярышня жива осталась, просто страшной стала, как вся моя жизнь замужняя. Потом шкурка слезла, конечно, прошли у нее прыщи, только почему-то меня она во всем виноватила.
Порчу – тогда и сейчас – один и тот же человек делал?
А ведь и такое могло быть.
В тот раз я устраивала всех больше Утятьевой, потому что была… никакой?
В этот раз я никого не устраиваю. Кроме Фёдора, который так и шляется, ровно шальной, так и ведет по мне глазами… уже другие боярышни заметили, ядом брызжут, что гадюки весенние.
Или есть еще какие-то причины?
В тот раз моя кровь спала́, в этот раз она проснулась.
Может колдовка это отличить?
Да, может. И отличить, и почуять – в обе стороны такое работает. Но я прятаться стараюсь, разве кто ко мне специально приглядывался… Царица? Могла она?! Или нет?!
Получается, тогда неугодна была Утятьева, сейчас я неугодна.
А кстати?
Какая родня у
