не как пустое обещание. — Скажи. Я сделаю.
Грекиня улыбнулась — едва заметно, уголком губ, как ребёнок, которому впервые доверяют нечто хрупкое и дорогое.
— Мне… ничего. Только… живи. Хорошо? Не сдавайся.
Кира покачала головой, даже не пытаясь скрыть иронию:
— Смешно. Ты — в таком состоянии — говоришь мне это.
— Потому что знаю, каково это… когда думаешь, что дальше уже нет смысла, — спокойно, почти устало ответила женщина. — Ты дала мне силу тогда. Теперь я… верну.
Она подалась вперёд, почти коснулась лбом пола, быстро — так, будто кланялась не человеку, а чему-то большему, чему-то, что нельзя сказать вслух. Встала, не встречаясь взглядом, как будто боялась, что её заметят, увидят через стены.
— Я пойду. Пока не пришли стражи.
— Подожди, — прошептала Кира, не сразу найдя в себе смелость спросить. — Скажи… зачем ты правда пришла?
Грекиня замерла у самой двери, словно не знала, можно ли отвечать. Потом посмотрела через плечо:
— Потому что ты первая, кто пожалел меня. Я тоже хотела пожалеть тебя.
Она открыла дверь только на тонкую щель, скользнула наружу, исчезла в темноте коридора — тихо, как будто и не приходила вовсе.
Дверь прикрылась плавно, почти беззвучно. Щеколда не шелохнулась — её даже не думали снимать.
Кира осталась одна. Но то одиночество, что давило с самого вечера, будто растворилось — стало другим, полупрозрачным, почти живым.
Она смотрела на миску с мазью, на кувшин у стены, на слабый след от колена грекини, отпечатанный на пыльном полу.
И прошептала в темноту:
— Спасибо…
Слёзы стекали по щекам — горячие, жгучие, оставляя за собой солёные дорожки на коже. От боли, что рвалась сквозь спину и грудь; от унижения, что тлело внутри с самого утра; от этой неожиданной, почти невозможной доброты, проросшей сквозь страх, как росток сквозь камень.
Но сильнее всего — оттого, что даже здесь, в этой глухой темнице, где каждый шорох был как предвестие беды, мог вдруг родиться союз. Такой, какой не обещают и не просят — он просто появляется там, где никто не ждёт.
Слабый — на грани исчезновения, как дыхание в темноте. Тихий — чтобы не разбудить страх. Ночной — выросший в самую глухую пору.
Но настоящий, до дрожи, до боли в груди, до шепота благодарности во мраке, где застывают слёзы и каждый вздох становится обещанием жить.
Дверь издала протяжный, болезненный скрип, как будто на неё налёг тяжёлый человек, не справившись с собственным весом. Кира замерла, едва дыша, прижавшись щекой к холодному полу, не двигаясь ни на волосок. Лицо жгло — болезненно, как после удара, кожа наливалась жаром, под скулами будто что-то стучало. Спина ныла, словно по ней провели острым гребнем: каждая царапина оживала короткой, вязкой болью.
Она зажмурилась резко, на миг, как будто сон мог укрыть от происходящего, спрятать в себе, увести прочь, но веки дрожали, тяжело давались.
Дверь распахнулась шире, с резким ударом, впуская внутрь ночной воздух — влажный, пропитанный чужими запахами. Потянуло медом, грубым перегаром, лошадиной шерстью и сыростью, словно сама ночь, тёмная, липкая, пролилась в комнату. По глиняному полу, задевая каблуком за трещины, с трудом, почти спотыкаясь, двинулись тяжёлые шаги. Каждый шаг будто давил на воздух, и доски под подошвами едва слышно стонали.
Владимир.
Он остановился прямо над ней, закрыв своим телом большую часть света от двери, дыхание его вырывалось с громким, нервным присвистом, будто он не просто зашёл, а бежал сюда всю дорогу, пересиливая себя.
— Спишь? — голос был низкий, надломленный, с хриплой тягучестью, будто слова царапали горло. — Ну конечно… конечно, спишь… А чего бы тебе не спать, да?
Кира не шевельнулась, даже дыхание удерживала в прежнем ритме, как удерживают воду в ладонях, боясь пролить лишнее.
Он наклонился ниже, и его ладонь внезапно легла ей на волосы — тяжёлая, тёплая, пахнущая потом и чем‑то сладким. Пальцы медленно перебрали прядь, зацепились, потянули, будто проверяя — настоящая ли, живая ли.
— Тьфу… — выдохнул он с раздражением, почти усталостью. — Что ты… тут валяешься на полу, как… как кто вообще? Кто так спит?
Рука сжалась сильнее, пальцы впились в волосы, удерживая голову, не давая ей повернуться, будто любое движение могло его взбесить ещё больше.
Кира продолжала дышать ровно, медленно, через боль, через жжение в груди, через стук крови в висках.
— Сама виновата, — пробормотал он, уже тише, словно уговаривая не её, а себя. — Да. Сама. Я ж тебя предупреждал. Я… я много раз говорил: не перечь. Никогда… не перечь. Я же князь. Я… я не могу… чтоб при мне… кто-то…
Он тяжело опустился рядом, неловко, и половица под ним громко хрустнула, сухо и жалобно. Он опёрся локтем о колено, наклонился вперёд и снова уставился на неё, не отводя взгляда.
— Ты… ты же знаешь, что я не хотел так. Ну… я не хотел. Просто… ты же… ты же меня злишь. Ты же такая… ты ж всегда… слово в слово.
Он ткнул пальцем ей в плечо — почти осторожно, будто проверяя, чувствует ли, и от этого прикосновения боль вспыхнула резче, чем от грубого удара.
— Ты спишь, да? Ну и ладно. Я тебе скажу… скажу всё равно.
Он нагнулся ближе, так что дыхание тяжело ударило ей в ухо, горячее, влажное, пропитанное усталостью и злостью.
— Ты же понимаешь… я устал. Все эти походы… эти… болваны вокруг… никто ничего не делает нормально. Всё… всё на мне висит. Всё. Страна, дружина, торговля, города, эти… болвары… булгары… да какая разница…
Он вздохнул, и вдох его дрогнул, сбился, будто в груди что‑то на миг застряло.
— Я же не могу… я же не могу быть мягким. Если я буду мягким, меня разорвут. Ты понимаешь?
Он провёл ладонью по её голове медленно, размеренно, почти равнодушно, как гладят животное, не ожидая ответа. Пальцы скользили по волосам, прижимая их к коже, и в этом движении не было ни нежности, ни злобы — только привычка.
— А ты… ты просто должна была… не лезть, — пробормотал он, глядя куда‑то мимо неё. — Ну… не говорить эти слова. Вот и всё. Тогда бы я… тогда бы не… ну…
Он осёкся, замолчал, словно потерял нить, и пальцы снова прошли по её волосам, медленно, лениво, с лёгким нажимом.
Кира с трудом удержалась, чтобы не вздрогнуть, не выдать
