и ломали души всех остальных — равнодушный к их боли, огромный и беспощадный, как река под ледяным ветром.
— Красиво… да? — тихо сказала она.
Пряха вздрогнула.
— Что?
— Город. Красивый. Только пахнет смертью.
— Не говорите так… ну… не надо… — девочка огляделась, будто стены могли донести слова дальше.
Кира не отводила взгляда от улиц.
— А как ещё говорить? Это же правда. Власть здесь — цена. Платят все. И я плачу. И ты заплатишь. И он уже платит — своей душой.
Пряха испуганно прошептала.
— Не говорите… пожалуйста… вас тоже услышат…
Кира повернулась к ней.
— А пусть слышат. Что? Они уже взяли у меня, что хотели. Остальное — моё.
— Княгиня…
— Марена, — сказала она устало. — Иди. Не бойся. Сегодня… сегодня я никого не укушу.
Девочка вскочила почти бесшумно, собрала свою пряжу неловким движением и, не глядя ни на Киру, ни на свет, быстро проскользнула к двери. За ней на полу осталась еле заметная тень, тонкий след присутствия, который сразу растворился в комнатной тишине.
Кира снова уставилась в окно, пальцы побелели на подоконнике. Она чуть прикусила губу, втягивая в себя воздух с улицы — густой, с привкусом золы, сырости и далёкой, чужой жизни, которой она здесь не принадлежала.
Боль в спине никуда не ушла — она стучала изнутри, жгла, разливалась волнами, но теперь сознание будто отстранило её, подвинуло на самый край внимания, как надоедливый городской гул, который просто перестаёшь замечать, если смотреть вдаль.
Зато горечь — тяжёлая, густая, как пережжённый воск, — проступала всё отчётливее. Она заполняла рот, щёки, грудную клетку; от неё было не отвернуться. Чем дольше Кира смотрела на улицы, тем яснее становилось: горечь не уходит, а только множится, собираясь в ком, который застревает между слов и воспоминаний.
— Киев… — прошептала она. — Твой престол — его кровь. Моя кровь. Братислав будет жить в этом.
Она стиснула край подоконника, чувствуя, как кожа тянется на ранах.
— Я должна выжить. Ради него. Ради одного смысла, который ещё остался.
Ветер, прокравшийся сквозь приоткрытое окно, зашевелил подвешенные под потолком связки трав — ромашку, мяту, зверобой. Стебли чуть качнулись, и воздух наполнился резким, почти пронзающим запахом — горько-сладким, терпким, свежим, будто сама весна ворвалась в тесную светлицу.
Аромат перебил даже дым и мазь, заполнил комнату, въелся в рубаху, в волосы, в саму кожу. Кира вдохнула поглубже, спина заныла, но она выпрямилась, сколько позволяла боль — плечи расправились, подбородок чуть приподнялся.
Голос её прозвучал негромко, хрипло, но твёрдо:
— Новая норма? Ладно. Будет норма. Но не моя смерть. Не сейчас.
Она медленно отвернулась от окна, опустив глаза, будто пыталась унести с собой остаток уличного света. Движения были осторожные, тяжёлые — каждая мышца отзывалась тупой болью, ноги будто налились свинцом. Кира шагнула к лавке, присела, опершись рукой о край, и снова потянулась за миской с мазью — второй круг мучения, по-другому нельзя, раны требовали повторного ухода, иначе не затянутся.
Пальцы снова заблестели от густой зелёной смеси, но теперь движения были чуть спокойнее, будто сама боль за это время стала привычной. Запах трав вновь наполнил комнату — ромашка, мята, зверобой смешались с сыростью, с дымом, с чем-то очень личным и упрямым.
Связки трав под потолком тихо покачивались на сквозняке, будто кивали ей в ответ — медленно, почти незаметно, как тихое обещание терпеть дальше.
Глава 72. Безмолвный договор
Кира сжала корзину в руках — так крепко, что пальцы побелели, а запястья заныли. Она держала её близко к груди, будто оберегая от чужого взгляда или самого себя, пряча, как воруемое, хотя всё это принадлежало только ей. Корзина была маленькая, скрипучая, сплетена из тонких, гибких ивовых прутьев; на дне, скрытые под серой тряпицей, лежали душистые травы, маленькие пузырьки с мазями и крепко намотанные повязки. Всё это Кира аккуратно накрыла куском старого полотенца, чтобы никто не видел, что внутри.
Она на миг задержала дыхание, проверяя, не стучат ли глиняные крышечки о стекло, — пальцы осторожно прижали каждую вещь на место, чтобы ничего не выдало её ни звоном, ни скрипом. Только убедившись, что всё тихо, она поднялась с лавки, медленно, будто выбиралась из ледяной воды.
В спине тут же кольнуло болью, резкой и тупой, как будто под кожу подложили раскалённый камень. Лицо её скривилось, но Кира не издала ни звука — только вдохнула глубже, плечи напряглись.
Кормилица поднялась с другой лавки, взгляд у неё был внимательный, будто она давно следила за Кира. Братислав, сидевший рядом на полу, был занят своим делом: он терпеливо складывал деревянного коня из коротких, разноцветных кусочков, сосредоточенно склонившись над игрушкой. Руки у него были смелые, ловкие, в пальцах мелькали заусенцы, а губы шевелились — он что-то бормотал себе под нос, не замечая ни тени, ни тревоги, витавшей над взрослыми.
— Ой… не надо, — сказала кормилица. — Княгиня, вы куда? Вам нельзя ходить… вы ещё…
— Я дойду, — перебила Кира. — Не падаю — уже хорошо.
Братислав повернулся.
— Мам, ты опять к ней? К этой… тётке?
— К тёте, да, — кивнула Кира. — Она болеет. Надо помочь.
— Папа скажет нельзя, — серьёзно заявил мальчик. — Он ругается.
— Папа об этом не узнает, — ответила Кира. Голос прозвучал жёстче, чем она хотела.
— Не надо так говорить при ребёнке…
— А как? Как ещё?
Кормилица опустила глаза, взгляд её стал тусклым, застыл где-то между половицами и собственными мыслями. Крупные пальцы нервно потёрли край застиранного фартука, сминая ткань так, что на ней остались тёмные следы. Ладони у неё были шероховатыми, с трещинами, пахли хлебом и дымом.
Движения были скованные, будто она что-то хотела сказать, но сдерживалась — слова застряли в горле вместе с тревогой и усталостью. Она не смотрела на Киру, не обратила внимания на корзину, только ещё сильнее сжала пальцами подол, будто ища в этой привычной работе опору.
— Я не знаю. Я… просто боюсь.
— Я тоже, — сказала Кира. Она поправила корзину на предплечье, чтобы не задевать спину. — Но всё равно пойду.
Братислав тихо поднялся с пола, деревянный конь остался лежать на скамейке среди опилок. Он подошёл к Кире, не торопясь, взгляд серьёзный, чуть нахмуренный — в глазах отражался слабый свет из окна и неуверенность, будто
