но он не уносил запаха — только смешивался с ним, оставляя во рту горечь.
Крики Рогнеды прокатывались по комнате остро, как удар плетью. Иногда они становились такими громкими, что девушки, работавшие возле ложа, невольно дёргались, морщили лбы, прятали взгляды в пол. В их руках всё скользило — то тряпка, то чаша, то чужая ладонь. Пальцы дрожали, но никто не решался даже вздохнуть громче обычного.
Кира стояла у самого порога, не решаясь сделать ни шага вперёд. Её тень падала на пол длинным, неровным пятном, как будто отделяя её от остальной комнаты. Лицо застыло — ни один мускул не дрогнул. Губы были сжаты в тонкую линию, а в пальцах — сухая, болезненная напряжённость, так что костяшки белели.
На ложе, сбив одеяла и простыни, корчилась Рогнеда. Она металась в истерзанной боли, волосы липли ко лбу. Руки судорожно хватали первую попавшуюся ткань, тянули к себе, терзали. Она вдруг впилась зубами в край — так, что ткань хрустнула, и тонкая зелёная полоска осталась между губ. Глаза были полны дикой, нечеловеческой муки; в них не было ни мольбы, ни надежды — только ярость и усталость.
— Где она?! — сорвался её голос на визг. — Где эта… эта… пусть идёт! Пусть делает то, за что её держат в этом доме!
Кира стояла молча, не двигаясь, будто всё происходящее касалось кого угодно, только не её самой. Она не отвечала на вопросы и не смотрела ни на кого, глаза её будто застилал туман. Плечи напряжены, спина выпрямлена — всё тело собранное, словно натянутая струна.
Владимир стоял рядом, не отпуская от себя её тени. Его фигура заполняла собой пространство возле порога — казалось, что даже воздух вокруг стал плотнее. Тень от него ложилась через всю горницу, расползалась по полу, задевая ноги девушек. Лицо Владимира оставалось суровым, резким, черты будто вырезаны ножом, брови сведены. Взгляд тяжёлый, холодный, устремлён вперёд, губы плотно сжаты, будто он сдерживал что-то, чего не хотел показать остальным.
— Кира, — произнёс он низко.
— Я не буду, — сказала она спокойно. Две служанки одновременно подняли глаза.
— Что? — Владимир не поверил услышанному.
— Я не буду ей помогать. Хочет первенствовать — пусть сама рожает. Или пусть её полоцкие девки вытаскивают из неё ребёнка. Мне всё равно.
Рогнеда услышала. Она взвыла.
— С-сучка! Ты боишься! Боишься меня! Боишься моего княжича! Трусиха!
Кира медленно повернула голову.
— Если она умрёт, — ровно сказала она, — терем станет тише.
— Хватит! — рявкнул Владимир. — Внутри неё — мой сын.
— Это не делает её меньше… — Кира чуть улыбнулась. Но без тепла. — Ты знаешь.
Рогнеда вдруг вскрикнула — звук был такой, что стены будто сжались вокруг. Она резко выгнулась, подбросив плечи, пальцы впились в подушки. Лицо исказилось, глаза закатились, рот растянулся в болезненном крике. Ткань в руках у неё натянулась, потом треснула — короткий хлопок пропал в общем шуме. Следом — визг, пронзительный, режущий слух, отчаянный, как у зверя, которого загнали в угол. Девушки возле ложа отшатнулись, кто-то прикусил губу, кто-то сжал тряпку так, что костяшки побелели.
— Он идёт! Чего вы стоите?! А-а-а!
Владимир двинулся к Кире — медленно, не отводя взгляда. Его шаги были тяжёлыми, почти угрожающими в этой тесной, душной комнате. Он подошёл вплотную, так что их плечи почти соприкоснулись, и Кира почувствовала его дыхание, горячее, с примесью металла и сырой ткани.
Он смотрел на неё сверху вниз, с такой близости, что от этого взгляда хотелось отступить, исчезнуть, спрятаться в собственной тени. Его рука невольно сжалась в кулак, большой палец побелел. Взгляд был пристальным, настойчивым, словно он требовал ответа или действия, и от этого напряжения в воздухе стало ещё меньше воздуха, будто в горнице стало сразу теснее.
— Ты поможешь ей. Сейчас.
— Нет, — произнесла она тихо.
— Кира, — он смял воздух голосом, — я не прошу. Я приказываю.
Она не шелохнулась.
— Я никому не должна помогать умирать ради твоих игр во власть.
— Это не игры!
Кира не дрогнула.
— Она хочет моего сына мёртвым, — тихо сказала она. — Почему я должна вытаскивать в мир её сына?
Рогнеда снова завыла — тягуче, хрипло, будто вой шел не из горла, а вырывался из самой груди. Звук был такой, что девушки невольно сжались, кто-то зажмурился, уронив тряпку на пол. В этом крике было всё: и боль, и бессилие, и безнадёжная злоба.
Тело Рогнеды выгибалось, как натянутая тетива, ноги судорожно упирались в сбившиеся простыни. Она размахивала руками, хватаясь за край ложа, будто пыталась удержаться за жизнь, которую у неё вырывали с каждым вдохом. Казалось, вот-вот ткань и плоть разойдутся, и её действительно разорвёт пополам. Влажные волосы липли к щекам, на лбу выступили крупные капли пота. Воздух в комнате дрожал вместе с этим воем, будто стены становились тоньше от одного только звука.
— Ах ты… тварь… тварь… если ты не подойдёшь… я… я сама… вырву тебе язык!
Кира медленно, почти незаметно для остальных, отступила назад, ступая пяткой к двери. Пол под ногами был прохладным, и каждый шаг отзывался в теле напряжённой тяжестью. Она старалась не смотреть на Рогнеду, не встречаться глазами с Владимиром — взгляд её скользил мимо, застревая где-то в углу, на тёмном узоре ткани.
Плечи её сжались, словно она хотела стать меньше, незаметнее, раствориться в тени у порога. Рука на мгновение дрогнула — будто собиралась потянуться к косяку, найти опору, но Кира сдержалась. В голове стучало: «Только бы выйти. Только бы не остаться здесь». В воздухе висел запах страха, пота и тяжёлых трав, всё будто давило на виски, не давая сделать ни одного свободного вдоха.
— Я ухожу.
Владимир перехватил её руку.
— Не уйдёшь.
— Отпусти.
Он сжал сильнее.
— Кира. Помоги ей.
— Зачем? Чтобы она потом приказала выбросить моего сына с лестницы? — её голос стал тихим, хриплым. — Или чтобы она ещё громче смеялась, что я — никто в этом тереме?
— Если ты не поможешь… — он произнёс каждое слово как удар, — я накажу Братислава.
— Что? — спросила она шёпотом. Не веря.
— Ты слышала.
Владимир не стал повторять — ни слова, ни жеста. В этом не было нужды, всё и так стало ясно по напряжённой тишине, которая накрыла горницу. Он стоял
