и только когда шум стих, она осторожно произнесла тихо, почти шёпотом:
— Ты замёрз. Я поставлю воду…
— Не надо. — Он махнул. — У меня нет времени на это.
Владимир прошёл по скрипучим половицам к столу, даже не взглянув в её сторону. Деревянная чаша с мёдом стояла чуть в стороне, и он схватил её так резко, что капли брызнули на рукав. Опрокинул половину залпом, запрокинув голову — в этот миг кадык дёрнулся, борода сбилась на бок. Рука чуть дрогнула, когда он ставил чашу обратно, движение выдало напряжение, с которым он сражался.
Мёд тонкой струёй скатился по пальцам, и Владимир вытер их о край стола, будто не замечая, как клейкая сладость прилипла к коже. Кира наблюдала за ним исподтишка — слишком хорошо знала, что это дрожь длилась всего мгновение, но её нельзя было не заметить.
— Плохо всё там было?
— Нормально. — Сказано резко. Будто удар. — Сделали, что надо.
Она кивнула.
— Ятвяги снова восстали?
— Угу. — Он поставил кубок сильно. Тот подпрыгнул. — Да что с них взять. Люди… как скоты.
— Люди, — повторила Кира. — Всё равно люди.
— Ты меня опять учить начинаешь, да?
— Нет. Я просто…
— Просто что? — он шагнул ближе. — Просто тебе всегда надо сказать своё слово. Правда? Даже когда я не спрашиваю.
— Владимир, я хотела…
— Замолчи.
Кира смолкла, выдохнула, опустив взгляд. Тишина нависла между ними тяжёлым, давящим полотном. Где‑то за стеной потрескивала лучина, слышно было, как маленький Братислав во сне пошевелился, но эти звуки только подчёркивали неловкость момента.
Владимир шагнул было дальше, по инерции — мимо неё, не встретившись взглядом. На миг задержался, словно что‑то тянуло за плечо, не позволяя просто уйти. В нём чувствовалась эта сдерживаемая тяжесть: дыхание стало короче, уголки губ дёрнулись, будто он собирался что‑то сказать, но слова застряли где‑то глубже, не доходя до рта. Даже рука его чуть приподнялась — и тут же опустилась обратно.
— Они… резали детей, — произнёс он тихо. — Ты понимаешь? Детей.
Кира медленно вдохнула.
— Я понимаю.
— Нет, ты не… — он прервался. Сжал кулаки. — Ты не была там. Ты не знаешь.
— Но я слышу тебя.
— Да что ты слышишь? — рявкнул он. — Ты тут сидишь, травы свои перебираешь, светлицу… благоухаешь. А там…
Он будто натолкнулся на невидимую стену, остановился, сбитый с мысли. В плечах его пробежала лёгкая дрожь — совсем не та, что бывает от холода, а от чего‑то невыносимо человеческого. Пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Владимир тяжело выдохнул, с шумом, будто пытаясь вытолкнуть из себя всю накопившуюся злость или усталость.
Кира тихо подняла голову. Лицо её было бледным в полумраке, волосы слиплись на виске, взгляд остался настороженным, но теперь в нём появилась настойчивость, будто она решилась всё же смотреть прямо, не отворачиваться. Она смотрела на Владимира внимательно, не мигая, ожидая, когда он скажет хоть что‑нибудь или сделает шаг.
— То, что ты видел, страшно. Но ты не должен приносить это сюда, на меня.
Голос у Киры вышел тише, чем она рассчитывала — мягкий, сдержанный, словно от долгого молчания. Но каждое слово было прямым, обнажённым, не спрятанным за привычной осторожностью. Она говорила медленно, не повышая голоса, но каждое её замечание резонировало в комнате, будто удар по туго натянутой струне.
Владимир едва заметно вздрогнул, словно эти простые слова вонзились куда-то глубже, чем мог ожидать. Его лицо заострилось, взгляд стал острым. Всё, что он сдерживал до этого, внезапно прорвалось наружу — на лице проступила досада, губы скривились. Он сорвался резко, без предупреждения: в голосе прорезалась хрипота, движения стали быстрыми, почти резкими, будто ему вдруг стало тесно даже в этой просторной горнице.
Рука Владимира метнулась к чаше, он чуть не опрокинул её, и весь стол затрещал под его весом. Он говорил громко, не подбирая слов, слова срывались с уст, спутанные, местами резкие, будто он боялся замолчать и остаться один на один со своей злостью.
— То есть это я виноват, что ты мне поперёк стоишь? — он шагнул резче. — Ты… ты всегда найдёшь способ…
— Я не поперёк. Я здесь, потому что ты сам меня сюда привёл.
— И что? — он подался вперёд. — Значит, теперь я должен слушать твои… замечания?
— Я сказала не замечание. Я сказала… что ты устал.
Он фыркнул.
— Ты считаешь меня слабым?
— Нет. Я считаю тебя человеком.
— И в этом твоя ошибка!
Толчок был резким, почти мгновенным. Кира не успела понять, в какой миг его рука перехватила её запястье — движение вышло слишком быстрым, грубым, будто он действовал не думая, на одном всплеске. Мир дёрнулся, сместился, и в следующий миг спина ударилась о стену.
Звук получился глухой, тяжёлый, как если бы на пол уронили сырое полено. Воздух выбило из груди сразу; из горла вырвался короткий, сорванный вдох, больше похожий на всхлип, чем на крик. На мгновение всё вокруг стало мутным, будто глаза залило тёмной водой.
Запястье обожгло резкой болью. Она пришла не сразу — сначала тупо, расплывчато, а затем накрыла волной, жгучей, пульсирующей. Пальцы Владимира сжимались без жалости, до побелевших костяшек, до хруста в суставах, так, как сжимают рукоять оружия, а не живую руку. Его ладонь была горячей, влажной, тяжёлой, и в этом хвате не чувствовалось ни сомнения, ни осторожности.
— Не смей… — он говорил тяжело. Почти рыча, — не смей говорить, что ты знаешь, что со мной.
Кира уставилась на его руку, не поднимая глаз выше. Смотрела на собственное запястье, зажатое в его пальцах, на кожу, где уже проступала тёмная, неровная полоса — ещё не синяк, только обещание его, тяжёлое и ясное. Вены под кожей вздулись, пульс били слишком отчётливо, будто тело само пыталось вырваться.
«Это не случайность».
Мысль возникла спокойно, почти холодно, без паники. Не вспышка. Не внезапный срыв. Не усталость после долгого дня. Всё это она уже слышала — раньше, в другие разы, под другими взглядами, в других паузах.
Он уже делал это прежде. В этих же движениях, в этой уверенности, в том, как рука ложилась на тело без колебаний, без внутреннего запрета. И теперь делал снова — так же легко, почти привычно, будто между первым разом и этим не пролегло ни времени, ни
