знатного рода. О погибшей в бою с Тварью матери, об убитой князем Псковским семье, о сделке, которую с ним заключил.
Я рассказал об обете мести, который дал себе над телами родных. О том, что за душой у меня нет ни гроша, хотя формально я и являюсь членом апостольного рода Псковских. О том, как убил на первом испытании княжича Волховского — моего спасителя.
Рассказал о Ладе, сестре убитого мной Волховского. О том, что уже не знаю — люблю ее, или придумал это чувства в побеге от страшной реальности. И о Святе с Юрием — лучших друзьях, которых я когда-либо имел. О Клятве Крови, которая связывала нас крепче, чем узы кровного родства.
Когда я закончил свой рассказ, мой голос охрип, а в горле встал ком. Слова высосали из меня все силы, оставив лишь горечь и опустошенность.
Всеслав долго молчал, глядя в клубящиеся над нашими головами белесые облака. Его лицо было задумчивым и сосредоточенным. Он переваривал услышанное, раскладывает все по полочкам и сопоставлял его с тем, что знал обо мне до этого момента.
— Откровенность за откровенность, — тихо произнес он и начал свой рассказ.
Он говорил медленно, с паузами, словно каждое слово давалось ему с трудом. Рассказал о маленьком мальчике, который любил рисовать, петь и вырезать деревянные фигурки зверей. О мальчике с тонкой, ранимой душой, который мечтал стать художником, музыкантом или актером, но не воином.
О любящей матери, которая поддерживала его стремления, восхищалась его талантами художника и скульптора. Которая тайком от мужа учила сына музыке и живописи, пела с ним песни и разыгрывала театральные миниатюры.
Отец считал все это «бабской блажью», недостойной ария и будущего воина и воспитывал его как солдата — жестко и безжалостно. Выбивал из него все «слабое», все «женское», все то, что делало мальчика живым человеком, а не боевой машиной. Наказывал за слезы, за чувствительность, за мягкость. Заставлял убивать животных голыми руками, чтобы «закалить характер». Бил за малейшее неповиновение, за малейшую слабость.
Он методично выжигал его душу, оставляя зияющую пустоту, черную дыру, в которой не должно было остаться места для нежности и любви. Превратил чувствительного мальчика в жестокого бойца, способного убить без колебаний, без жалости, без сожалений.
— Маленький мальчик вырос, — продолжал Всеслав, и его голос стал холодным, отстраненным, словно он рассказывал не о себе, а о постороннем человеке. — Попал на Игры Ариев. И выжил на них — выжил только благодаря тому жестокому воспитанию, которое дал ему отец. Все те навыки, которые он ненавидел, все та жестокость, которую в него вбивали с раннего детства, спасли ему жизнь. Ирония судьбы, не правда ли?
Он замолчал, и отвернулся — по его лицу текли слезы. Старые раны, которые так и не зажили, снова открылись, кровоточа воспоминаниями.
— Домой я возвращаться не хочу, — добавил Всеслав тихо, утирая лицо. — Не хочу возвращаться из одного ада в другой…
Всеслав медленно повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.
— Я все равно хочу уйти с Игр с тобой, — решительно заявил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Мне не нужны твои деньги, не нужны твои земли или титулы. Мне это все не нужно, понимаешь?
Он сделал паузу, подбирая слова, стараясь объяснить то, что чувствовал.
— Ты настоящий, — продолжил Всеслав. — Понимаешь? Ты не играешь роль, не носишь маску, как я. Ты такой, какой есть — со всеми своими достоинствами, со всеми ошибками, со всеми слабостями. Ты не прячешься за красивыми словами, не изображаешь того, кем не являешься. Ты настоящий. И ты можешь быть другом — настоящим другом, в отличие от многих…
Его слова поразили острее любого меча. Никто никогда не говорил мне ничего подобного, даже Лада.
— Я убил парламентеров, — напомнил ему я, стараясь говорить твердо, но мой голос предательски дрожал. — Я теперь бешеная собака, которую нужно обезглавить. Я стал кровным врагом для стольких Родов, что шансов дожить до старости у меня практически нет. Тебе лучше держаться от меня подальше… Найти друга, который не притягивает к себе беды, словно магнит…
Я говорил это искренне, пытаясь предупредить его, дать шанс передумать и отступить достойно. Дружба со мной была смертным приговором. Рано или поздно меня убьют, и всех, кто окажется рядом со мной — тоже.
Несколько мгновений мы просто сидели молча, слушая шелест ветра в кронах сосен и тихое журчание ручья. Я думал о том, как странно устроена жизнь. Месяц назад у меня было все — друзья, с которыми я был связан Клятвой Крови, любимая девушка, мечты о будущем. А сейчас? Все, что у меня осталось — это руки в крови по локоть, семь проклятых рун на запястье и парень, который искренне хочет стать моим другом.
Руны на моем запястье выжигали душу, но они еще не уничтожили ее полностью. Где-то глубоко внутри, в самых потаенных уголках сознания, все еще теплилась искра человечности. Искра, которую я берег и защищал от жестокости тьмы, наступающей со всех сторон. Потому что если я потеряю ее, если позволю рунам окончательно превратить меня в безжалостного, не знающего сомнений убийцу, то потеряю себя.
— Мне не нужен никто другой! — воскликнул Всеслав, и на его лице снова появилась привычная мне улыбка хохмача.
Маска вернулась на место, но теперь я знал, что скрывается за ней. Всеслав схватил меня за шею, притянул к себе и взъерошил мои мокрые волосы, как еще недавно я ерошил их Святу.
— Мне плевать на убитых парламентеров! Мне плевать на то, что о тебе думают другие! Мне плевать на все эти удовы традиции и законы! И я буду рядом, хочешь ты того или нет!
Я высвободился из объятий Всеслава и отвел взгляд. Он был нужен мне так же, как я — ему. А за нашими спинами маячила колесница Единого. Я не видел ее, но чувствовал так же отчетливо, как собственное одиночество.
Глава 7
Мир рушится
Рассвет подкрадывался к горизонту медленно и нехотя. Первые лучи солнца проникали сквозь густую листву, превращая туман в серебристую дымку, что стелилась над землей призрачным саваном. Капли росы на траве вспыхивали крошечными алмазами, отражая холодный предрассветный свет.
Если я выживу, то после Игр больше всего буду ненавидеть рассветы. Они стали для меня предвестниками пролитой крови и новых смертей, в
