добавил он тихо, почти шепотом, словно боялся, что его слова услышит кто-то еще. — Забава… Я даже не знал, что так бывает… Что можно так любить… Что от одного ее взгляда сердце готово выпрыгнуть из груди, что от прикосновения ее руки мир переворачивается…
— Ого! — только и смог сказать я, пораженный его откровенностью. Это действительно было неожиданно. Всеслав, который всегда казался опытным ловеласом, на самом деле оказался романтиком-девственником, влюбленным в свою первую женщину. — Не ожидал от тебя такого… Думал, ты действительно…
— Все так думали, — горько усмехнулся он. — В этом и был смысл. Создать образ, соответствующий ожиданиям. Быть тем, кем все хотят меня видеть, а не тем, кто я есть на самом деле. Иногда проще играть роль, чем быть собой…
— Айда на берег, — предложил я, чувствуя, что начинаю замерзать по-настоящему. Пальцы на руках и ногах уже не чувствовались, кожа стала синюшной, а зубы стучали так сильно, что я боялся их сломать. — Ты прав — я скоро превращусь в ледышку, и никакие семь рун не спасут…
Мы вылезли из воды, и после ледяной воды холодный октябрьский день казался почти летним. Ветер, который еще недавно пробирал до костей, теперь ощущался как приятная прохлада.
Я сел на большой плоский камень у берега, который хранил жалкие крохи тепла осеннего солнца, и посмотрел на Всеслава. Он тоже растирал себя руками и подпрыгивал на месте, пытаясь согреться.
— Она нежная и ласковая, — продолжил Всеслав. Его голос звучал мечтательно и был полон такой нежности, что я почувствовал укол зависти. — Настоящая женщина, понимаешь? Не девчонка, играющая в любовь, а именно женщина! Она знает, как прикоснуться, чтобы весь мир перевернулся! Как посмотреть, чтобы сердце замерло! Как улыбнуться, чтобы я забыл обо всем на свете!
Он замолчал, и по его лицу скользнула тень глубокой печали. Я понимал эту боль — боль невозможной любви, боль от того, что любимый человек никогда не будет твоим.
— Но моей Забава не будет никогда, — добавил Всеслав тихо. — Она выйдет замуж за своего апостольника, родит детей и состарится рядом с ним. А я буду стоять в стороне и смотреть, как она живет с другим. Каждый день просыпаться с мыслью о ней, и не иметь возможности просто ее увидеть…
Он перевел взгляд на меня. Его глаза были мокры от холодной воды. Или от горячих слез.
— Я хочу, чтобы эти удовы Игры никогда не заканчивались, — сказал он, и в его словах звучало такое отчаяние, что мне стало не по себе. — Понимаешь? Здесь, на Играх, я могу быть рядом с ней. Могу обнимать ее, целовать, любить. Но когда Игры закончатся, когда мы вернемся в реальный мир — все изменится. Она вспомнит о своих обязанностях, о долге перед Апостольным Родом и о своем женихе. И я останусь ни с чем.
Я молчал, не зная, что сказать. Приходящие в голову слова утешения казались фальшивыми и пустыми. Что я мог ему сказать? Что все будет хорошо? Что Забава выберет его вопреки традициям и обязанностям? Что они будут жить долго и счастливо и умрут в глубокой старости, держась за руки?
— Не переживай, — тихо произнес я, стараясь говорить легко и непринужденно, но получалось плохо. — Будешь в любовниках ходить. Так даже интереснее — тайные встречи, запретная страсть, риск быть пойманным. Романтика, которой ты жаждешь!
— Нет! — твердо и решительно заявил Кудский. — Этому не бывать! Я не хочу быть грязным секретом, которого стыдятся! Не хочу прятаться по углам и воровать мгновения чужого счастья! Либо все, либо ничего! Либо она моя полностью, либо я отпускаю ее навсегда!
Он замолчал, глядя куда-то вдаль.
— Ты заберешь меня в Псков? — спросил Всеслав внезапно, поворачиваясь ко мне всем телом. В его глазах мелькнула надежда — робкая и неуверенная. — Когда Игры закончатся? Когда мы выберемся из этого ада?
Я посмотрел на него, на его мокрое лицо, на которое снова вернулась привычная маска беззаботного весельчака, но теперь я знал, что скрывается за этой маской. Чувствовал его боль, одиночество и отчаянное желание найти свое место в этом мире.
— Я твой должник, Всеслав! — сказал я, и это была чистая правда. — Дважды должник, хотя Клятву Крови не давал… Ты спас мне жизнь, и не раз. Прикрывал спину в бою, когда мог сбежать. Остался со мной, когда другие отвернулись. Конечно, я возьму тебя с собой. Если, конечно, сам доживу до конца Игр…
Последняя фраза прозвучала мрачно, почти обреченно. Я не был уверен, что выживу. Слишком много врагов, слишком много тех, кто хочет моей смерти. Убийство парламентеров сделало меня изгоем, такой же бешеной собакой, каким в глазах кадетов стал Тульский.
Мне везло на хороших парней — сначала Волховский, затем Свят и Юрий, а теперь Всеслав. Вот только, как правило, они долго не живут рядом со мной. Эту печальную мысль я оставил при себе, не желая еще больше омрачать и без того тяжелый разговор. Но она сверлила сознание и не давала покоя. Сколько еще моих друзей сгорит в погребальных кострах? Сколько похоронных ладей наполнят пеплом по моей вине?
У меня возникло совершенно иррациональное желание рассказать Всеславу все. Абсолютно все, как на духу, без утайки и недомолвок. Мне отчаянно хотелось довериться хотя бы кому-то, выговориться, излить душу, избавиться от груза накопившихся тайн. Мне казалось, что если я не сделаю этого прямо сейчас, то просто сойду с ума. Что все эти секреты, вся эта ложь, все эти маски раздавят меня или превратят в безумца.
— Я не князь Псковский, — негромко сказал я. — Моя настоящая фамилия — Изборский. Олег Изборский, старший сын мелкого удельного князя, владевшего жалким городишком на окраине Псковского княжества.
Я посмотрел в удивленные глаза Всеслава.
— Тебе Забава не говорила? — спросил я, хотя и без того знал ответ. — Если бы Кудский знал обо мне, то не смог бы смолчать.
— Нет, — ошарашенно ответил Всеслав и помотал головой, пытаясь переварить услышанное. — Ты о чем вообще?
И я поведал ему все. Как когда-то — Святу и Юрию. От самого начала и до конца. Ничего не скрывая, не приукрашивая и не смягчая острых углов. О том, что я не апостольник от рождения, что мои родители были простыми ариями, хоть и
