— не в силах смотреть под ноги.
Вокруг стояли люди. Много. Плотно. Но у них не было лиц. Только силуэты — тёмные, неподвижные, с очертаниями плеч, голов, рук. Они не шевелились, не переговаривались. Просто стояли, окружая костры и идола, как часть обряда, как живая стена.
И среди этих силуэтов она увидела знакомые фигуры.
Ребята из колледжа.
Они выделялись сразу — не одеждой, не движением, а чем-то неуловимым. Кто-то стоял, засунув руки в карманы, кто-то — чуть наклонив голову, как на паре, кто-то — с привычно сгорбленной спиной. Их лица были чёткими, живыми — слишком живыми для этого места.
Они смотрели прямо на неё.
— Ты же могла спасти.
— Почему не спасла?
— Ты же знаешь, что правильно.
Кира затрясла головой.
— Я не могла! Я не была там! Это не… это всё не так было!
— Тогда спасай сейчас, — сказал один. Она узнала голос. Подруга. Та, что сидела с ней на первой парте. — Ты же умная. Ты же всё понимаешь. Спасай. Или ты только учишь, но не делаешь?
— Я… — Кира шагнула назад.
Идол медленно наклонил голову, словно прислушивался к гулу костров и шёпоту толпы. В этот момент над поляной прокатился хруст — треск сухого, толстого дерева, будто что-то разломилось внутри самого капища. Свет огня вспыхнул ярче, метнулся по серебряной поверхности, и вдруг маска отразила её лицо — испуганное, побледневшее, со стиснутыми губами, с глазами, в которых смешались недоверие, страх и странное, почти болезненное узнавание.
Отражение было искажённым, резким, в нем каждая черта проступала чётко, но чуждо. Казалось, что это лицо не принадлежит ей — оно слишком взрослое, уставшее, покрытое тенями и бликами огня. На висках проступила испарина, волосы прилипли к лбу, на шее — пульсирующая жилка, вся суть страха и бессилия.
В маске отражалась не только она — за спиной, чуть размыто, виднелись силуэты, вытянутые в тревожной тени, пламя костров плясало вокруг глаз. От серебра исходил холод, будто между ней и идолом не воздух, а тонкая ледяная перегородка.
Треск дерева не утихал, расходился по кругу, по толпе безликих, по лицам ребят, застывших неподвижно — ни живых, ни мёртвых. Всё вокруг казалось застывшей картиной, где движение вот-вот оборвётся, а на капище останется только этот отражённый взгляд, не дающий ни прощения, ни ответа.
— Ты теперь одна, — сказал идол. — Мы все тебя оставили. Ты между мирами. И там, и тут — ты чужая.
— Нет… — она снова отступила. — Нет, я не…
Из-под холма, сквозь гул костров и хриплый вой толпы, прорвался новый крик — тонкий, высокий, совсем не похожий на стоны взрослых. Это был детский голос, отчаянный, полный ужаса, такой живой и пронзительный, что мгновенно пробрался сквозь гул и пламя прямо к самому сердцу.
Этот крик отозвался во всём теле, будто кто-то резко дёрнул за невидимую нить. Кира даже не сразу поняла, как узнаёт его — но сердце уже выдавало себя предательски быстрым, рваным биением. Этот голос был знаком до боли, до слабости в коленях, до той внутренней тревоги, что не отпускает с самого утра.
В памяти вспыхнули обрывки: недавний смех, слова, произнесённые вполголоса, глаза, которыми этот мальчик — не совсем ребёнок, но ещё не взрослый — смотрел на неё утром. Она знала, кому принадлежит этот голос. Знала даже раньше, чем поняла, что происходит.
В горле стало сухо, пальцы задрожали, взгляд метнулся туда, откуда пришёл этот крик, — туда, где среди безликой толпы должен быть он, единственный, кто ещё звал её по имени, верил, что она сможет спасти.
— Мама! — завизжал Братислав где-то за толпой. — Мама, забери меня! Мама, они меня держат!
— Братислав! — Кира рванулась вперёд, но ноги словно провалились в грязь.
Кира рванулась вперёд, не разбирая дороги, пытаясь вырваться из круга огня и теней. Но каждый шаг давался с трудом: земля под ногами была скользкой, вязкой, словно живая, цеплялась за лодыжки, будто не желая отпускать. Её движения стали тяжёлыми, неестественными, как во сне, где каждый взмах руками — как через смолу.
Люди вокруг сначала не двигались, затем начали медленно расступаться, открывая проход, как вода расходится за камнем. Их силуэты исчезали в дыму, становились всё менее различимыми, а в центре образовался пустой круг, в котором она осталась одна — чужая среди своих.
И вдруг прямо перед ней появился Братислав.
Всё внутри дрогнуло — сердце сорвалось в горло, пальцы затряслись, дыхание перехватило. Лицо — родное, такое, каким она его помнила: угловатые черты, высокая скула, знакомый взгляд, голос, которым он когда-то звал её во сне.
Но в этих глазах не было ни жизни, ни боли. Только пустота. Деревянная, неподвижная, вырезанная — как у идола, что стоял у костров. В глубине зрачков не отражался ни огонь, ни тень, ни она сама — только глухой, холодный мрак.
На груди у него тонкой линией пролегал след ножа — свежий, алый, ещё блестящий в свете костров. Кровь не лилась, а будто застыла, навсегда отпечатавшись на коже.
Он стоял молча, не делая ни шага, не протягивая руки. Только смотрел — этими чужими, деревянными глазами. Лицо его не выражало ничего, но вся поза говорила: здесь теперь нет ни страха, ни надежды, ни прошлого. Только пустота, вырезанная судьбой — как маска на лице идола, который требует всё новых жертв.
— Мама, — сказал он, глядя прямо на неё. — Ты тоже будешь смотреть? Как они смотрели?
— Я не смотрела! — закричала Кира, срываясь на хрип. — Меня там не было! Я не могла! Я…
— Значит, завтра будешь, — сказал он.
Он рухнул внезапно, без сопротивления, будто кто-то просто вынул из него опору. Колени подломились, тело тяжело ударилось о землю — глухо, влажно, беззвучно для толпы, но для неё этот звук прозвучал как разлом.
Кира закричала.
Крик вырвался сам — рваный, сорванный, нечеловеческий. Она не узнала свой голос: он был слишком высокий, слишком резкий, будто шёл не из горла, а из самой глубины, где уже не осталось слов. В ушах зазвенело, воздух обжёг лёгкие, и она рухнула на колени рядом с ним, прямо в пропитанную кровью землю.
— Нет… — выдох вырвался беззвучно, губы дрожали.
Она потянулась к нему, обеими руками, судорожно, неловко, как хватают во сне. Пальцы должны были коснуться плеч, груди, лица — но не
