того, что всё происходящее уже невозможно остановить.
Клубы дыма становились всё гуще, небо над деревней темнело, превращаясь в тяжёлый колпак, сквозь который даже крик уже не мог прорваться наружу. В лагере слышался стон, шорох перемещаемых тел, бульканье котлов и приглушённые звуки боли, которые никто больше не пытался спрятать.
— Ставьте сюда, — сказала Кира, показывая на настил из щитов.
Дружинник с рыжей бородой сплюнул в сторону.
— Да брось его, — сказал он второму. — Всё равно не доживёт.
— Я сказала: ставьте, — повторила Кира. Голос звучал ровно, но внутри дрогнуло.
— Да кому он… — начал рыжий.
— Ставьте, — и она так посмотрела, что оба молча подчинились.
Когда они ушли, раненый попытался заговорить.
— Кня… княгиня?
— Тихо, дыши, — сказала Кира и уже знала: не выживет. Кровь шла слишком быстро. «Могли бы и не тащить…» — мелькнула сухая мысль.
Резкий крик прорезал воздух, пронёсся над лагерем и утонул в дыму — такой крик узнаётся сразу: отчаянный, надрывный, будто человека режут на части и никто не слышит его мольбы. Кира вздрогнула, обернулась на звук. В глазах мелькнул огонь, деревья, в их просвете — фигура Владимира, высоко поднятая голова, лицо почти неразличимо под слоем грязи и копоти, но по походке, по манере держаться ясно: это он. Меч в руке, тяжёлый, влажный, как будто и он теперь стал частью тела. Владимир сделал резкий жест — махнул кому-то, коротко, повелительно, затем круто развернулся, направляясь к следующей избе. За ним тянулись двое помельче, послушно, не оглядываясь.
Кира задержала взгляд, а потом зажмурилась — на секунду, чтобы спрятаться от всего, что видела, и от того, что уже не отмыть никакой водой. Веки защипало, под пальцами кожа была солёная от пота и пыли. Она старалась не думать о звуках за спиной, но мир вокруг не давал ей возможности отвлечься даже на миг.
Слева поднялся шум: двое дружинников сцепились прямо на грязи, спорили громко, с резкими, отрывистыми движениями. Один махал руками, жесты были злыми, грязь летела с сапог, рукава в крови по локоть — неясно, его или чужой. Голоса срывались на хрип, спор был не о добыче, не о чести, а о чём-то более животном: кто виноват, кто спасёт, кто бросит первым.
Кира сжалась, стараясь стать меньше, незаметнее. Вокруг стоял тяжёлый запах — дым, кровь, мокрая земля и что-то сырое, тянущее от сгоревших стен. Лагерь жил своей войной: кто-то кричал, кто-то спорил, кто-то молча уносил раненого к котлам. Над всем этим — небо, уже не синее, а чёрное, с пятнами пепла, по которому летели искры, смешанные с криками и рыданиями.
— Я же сказал тебе, — кричал первый. — Эти ятвяги — как крысы! Умирают, но цепляются!
— Да он мальчишка был, — ответил второй. — Чего ты хотел-то? Чтобы он тебя благословил?
— Мне не мальчишка нужен! Мне дом нужен был. А он с факелом выбежал! Ты видел?!
— Видел, да. Потому что вы его дом горящей стрелой подожгли.
Первый плюнул.
— Да кому жалко-то?! Живут как свиньи.
Кира подошла ближе.
— Замолчите оба, — сказала. — Дайте воду.
— Чего? — оглянулся первый. — Кому воду-то? Трупу?
— Мне, — она протянула руку.
— Вот, держи. Только сама не падай. У нас тут ещё своих лечить…
— Ты бы свои руки сначала вымыл, — холодно бросила она.
Дружинник хотел было огрызнуться, уже развернул плечи, готовясь бросить резкое слово, но взгляд Киры остановил его. В её глазах было что-то жёсткое, неумолимое, такое, что не оставляло ни пространства для спора, ни даже для раздражения. Весь его пыл погас в один миг, и он отвернулся, зло вытер ладонью кровь с руки, буркнул что-то себе под нос и двинулся прочь по грязи, оставляя за собой цепочку бурых следов.
Из глубины деревни донёсся глухой, срывающийся рев — сначала одиночный, тяжёлый, потом ещё один, уже с надломом, как будто у кого-то вырвали крик из самого живота. За ними раздался тонкий визг — звериный, отчаянный, скользящий по нервам, пробирающий до дрожи. Эти звуки накрыли лагерь, прокатились волной, будто напоминая каждому, что всё происходящее — ещё не конец, а только продолжение.
У шатра, на границе света и тени, стоял старый варяг Олаф. Его плечи сутулились под кольчугой, опора на копьё была не столько военной, сколько усталой, человеческой — словно копьё держало его на ногах больше, чем он сам. Серые волосы свисали на лоб, щёки заросли щетиной, глаза впивались вдаль, туда, где в клубах дыма ещё угадывались очертания сгоревших изб и чернеющих кровель.
Олаф не двигался — стоял, как вкопанный, будто его не трогали ни чужие стоны, ни рёв, ни визг. Он просто смотрел сквозь огонь, сквозь дым, будто искал в этом беспорядке признак того, что всё закончится, или хотя бы объяснение всему, что происходило. В его взгляде было и старческое равнодушие, и усталое ожидание, и что-то совсем холодное, что рождается только после многих битв — знание, что ни один крик не последний, и ни одна ночь не самая чёрная.
— Опять воняет, — сказал он Кире, даже не повернув головы. — Никогда не думал, что к дыму привыкну.
— Это не дым, — ответила она. — Это мясо.
— Мясо — тоже дым. Только тяжелее.
— Ты идеален для лагеря, — устало сказала Кира.
— Лучше быть циником, чем дураком, княгиня. Если тебе легче — перестань смотреть туда. Всё одно не изменишь.
— Я не смотрю, — она отвернулась. — Я слышу.
Олаф пожал плечами.
— Слышать легче, чем видеть.
— Не всегда.
— Как хочешь. Но не вздумай сходить туда. Князь сказал: «Жёны сидят в лагере».
— Я не собираюсь, — сказала Кира. — Мне здесь работы хватает.
— Хорошо, что хоть работа есть, — пробурчал он. — Некоторые начинают думать лишнее, когда сидят без дела.
— Думают — потому что ещё люди, — мягко сказала Кира.
— Ты бы не говорила такое вслух. И не при мне. Я-то ладно. Но есть другие, которым это не понравится.
Грохот разнёсся по всей деревне — не гулом, а внезапным, хищным раскатом. Казалось, сама земля дрогнула, когда ещё одна стена не выдержала жара: брёвна с треском повалились внутрь, посыпались, рассыпаясь на угли и головёшки. Яркие, живые искры вырвались в небо густой россыпью,
