Молчит, как камень.
— Потому что ждёт, — сказал жрец с бледным лицом. — Ждёт жертву. Ждёт подтверждения, что ты — его сын, его избранный.
Владимир вздрогнул, как от внезапного холода, когда до слуха донеслись эти чужие, тяжёлые слова, наполненные тайным смыслом. Звук будто прошёл сквозь стены, сквозь кожу — до самого нутра. Он не сразу понял, что происходит, только внутри отозвалось глухо: «Сын… избранный…».
Память накрыла, как волна, резкая, беспощадная. Перед глазами мелькали лица дружинников — усталых, потных, с мраком в глазах; дым стелился по земле, цеплялся за сапоги, за полу плаща; кровь — на руках, на одежде, чёрная в ночи, липкая и тёплая. В проёме вдруг встала Кира, вся в тени, только глаза светятся. И слова её, простые, отчётливые, без слёз и истерики:
«Если кровь прольётся — мы уйдём».
Этот голос резал сильнее всяких угроз. В нём была решимость, которую не переломить ни страхом, ни приказом.
Владимир тяжело выдохнул, медленно потёр лоб, будто хотел выжечь ладонью воспоминания, стереть эти образы, заставить память отступить. Пальцы скользнули по влажной коже, задержались на виске — где давно уже гудела усталость, как молотком.
Он чувствовал, как тяжелеет голова, как мысли путаются, цепляясь друг за друга, как голос Киры звучит внутри глухо, не отпускает, не даёт сделать последний шаг. Всё вокруг сжалось, стало тесным: огонь, очаг, чужие тени, даже собственное тело.
В тишине слышно было, как дрожит дыхание, как потрескивает пламя, как жрецы стоят, не мигая, выжидая.
— Хватит давить, — тихо сказал он. — Мне нужно думать.
— Нет времени, — отрезал старший. — Жребий брошен. Город ждёт. Если князь медлит — бог уходит.
— Или никогда и не приходил, — выдохнул Владимир.
Жрецы напряглись, будто он произнёс кощунство.
— Не смей так говорить, — прошипел узколицый. — Ты думаешь — слова пустые? Так боги и уходят. От слова. От сомнения.
— Да у меня жизнь вся сомнение, — сорвалось у Владимира. — Вы думаете, мне легко? Вы снаружи стоите, руками дым водите, а я отвечаю! Я! Каждый раз! Если будет мор — кто виноват? Я! Если дружина разбежится? Я! Если Киев пойдёт против меня? Я! И вы ещё мне говорите «не сомневайся»?!
Старший не отступил.
— Княже. Сила не приходит к сомневающимся. Сила — к тем, кто делает шаг. Даже если шаг в кровь.
— Прекрати… — устало сказал Владимир.
Другой жрец наклонился вперёд — тихо, почти ласково:
— Жертва — это не убийство. Это — договор. Кровь за силу. Ты же хотел силы. Хотел вернуть то, что потерял.
Владимир закрыл глаза.
— Хотел… — прошептал он. — Хотел. А теперь не знаю.
— Знаешь, — сказал старший. — Просто боишься. Боишься не того, что будет. А того, что увидишь в себе.
— Да вы… — Владимир едва не сорвался снова.
Старший поднял ладонь:
— Мы уйдём. Но завтра — утро жертвы. И если князь не выйдет… народ увидит это. И поймёт. Что князь их бросил. Что боги отвернулись.
— Оставьте… — выдохнул Владимир. — Идите.
Жрецы поклонились в знак уважения или покорности — медленно, почти до пояса, задержались в этом наклоне дольше, чем требовал обряд, будто подчеркивая свою власть и свою опасную покорность одновременно. Одежды их колыхнулись, идолы на груди чуть звякнули, и этот звук на мгновение стал единственным, что нарушал тишину в покоях.
Их шаги были бесшумны, почти хищные: сапоги мягко ступали по полу, не скрипели, не отдавали эхо. В воздухе за ними оставался пряный, тяжёлый запах, в котором смешивались пепел, кровь, сало, воск и что-то древнее, едва уловимое.
Они исчезли так же внезапно, как и появились. Дверь за их спинами затворилась плотно, с тяжёлым, долгим вздохом, и комната снова наполнилась глухой, удушливой тишиной. Всё, что напоминало о чужом присутствии — запах, взвесь в воздухе и медленно оседающие тени.
Владимир остался один. Долго не двигался, сидел, сгорбившись, как будто только сейчас по-настоящему почувствовал вес собственных мыслей. Тени плясали по стенам, огонь в очаге неровно мигал, а в голове крутились, будто обрываясь на полуслове: «Жертва… договор… сила…».
Слова жрецов, слова Киры, его собственные страхи — всё смешалось, сплелось в один густой клубок, который невозможно развязать.
Он вдруг с силой ударил ладонью по столу — глухо, но уже не так уверенно, как прежде. Стол едва дрогнул, только немного сдвинулась миска, и по комнате прошёл слабый, затихающий звук. Этот жест был не столько приказом, сколько попыткой выгнать из себя всё — раздражение, сомнение, боль, но силы в нём уже почти не осталось.
Плечи Владимира осели, ладонь осталась лежать на тёплом дереве, а сам он смотрел в огонь, будто пытаясь там найти хоть какой-то выход, хоть одну уцелевшую правду среди лжи и крови.
— Чёрт… — выдохнул он. — Чёрт, что же мне делать…
Он сидел, почти повалившись на лавку, плечи согнулись, ладони сдавили лицо так крепко, что побелели пальцы у глаз. Дыхание его к этому моменту стало ровнее, медленнее — грудная клетка ходила чуть слышно, уже без прежних резких вздохов. Но внутри — всё ещё трясло волнами: каждое воспоминание, каждый призрак из прошлого, братья — живые и мёртвые — поднимали в нём такую боль, будто ворошили застарелую рану, которую лучше бы не трогать. Он задержал руки на лице, потом медленно опустил, провёл ладонями по щекам, взъерошил волосы, шумно втянул воздух, словно собирался с силами.
И тут усталость ударила неожиданно, как если бы кто-то вырвал у него из-под ног половицы, резко погасил всю комнату, всю жизнь в ней. Он не почувствовал, как веки отяжелели, не заметил, как голова опустилась вперёд — просто исчез из настоящего, как вырубают свет.
Сон накрыл мгновенно, без всякого перехода, без полупрозрачного тумана или дрожащих теней. Оказался посреди Киева — но не того, который знал, не того, который строил, не того, в котором был князем. Это был чужой, выжженный двор, где каждый камень казался чернее и острее, чем в жизни. Княжий двор будто ссохся, потемнел, у него появились чужие, острые линии, словно всё тут выгорело изнутри и потом замерло в проклятой тишине.
Камни под ногами были липкие, чёрные — на них свежая кровь, густая, тёмная, не успевшая ни впитаться, ни высохнуть. От неё шёл острый, металлический запах, словно железо раскалилось, и этот едкий дух забивал
