берег и тот, кто теперь был не мужем, не союзником, а стражем у новых ворот её жизни.
— Я — порфирородная, — сказала Анна, и голос её вдруг дрогнул, оборвался, будто вместе со словами выскользнула вся оставшаяся гордость. — Меня не имеют права…
— Имеют, — перебил её Владимир, мягко, даже почти доброжелательно, но за этой мягкостью чувствовалась сталь. — Когда город пал. Когда вы ступили на этот берег под моей охраной. Когда вы согласились.
— Я не соглашалась! — вскрикнула она, теперь в голосе звенела тонкая сталь, обострённая страхом.
— Ваши братья согласились за вас, — сказал он спокойно, и взгляд его стал тяжёлым, как осеннее небо перед дождём.
Анна резко умолкла, лицо её стало стеклянным, пустым, будто она спрятала всё живое за тонкой хрупкой маской. Так смотрят люди, которым нужно выдержать, не закричать при всех, не позволить чужим увидеть, как разлетается на осколки гордость.
Из тени у складов вышла Кира — не торопливо, шаг за шагом, будто двигаясь сквозь вязкий воздух. Она остановилась в нескольких шагах, ни слова не сказав, но взгляд был внимательным, тяжёлым, в нём отражались сразу две войны — одна вокруг, другая внутри.
Анна заметила её сразу. На мгновение будто всё вокруг исчезло: ладья, копья, варяги, сам князь. Анна застыла, дыхание стало едва слышным — она смотрела на Киру, как на призрак, как на нечто невозможное, неуместное в этом новом, перевёрнутом мире.
— Кто она? — спросила Анна тихо, но в голосе её вдруг появилась острота, будто тонкая игла, опасная, несмотря на усталость. — Это… жена? Первая?
Владимир скользнул по Кире взглядом — коротко, без слов, но в этом взгляде мелькнуло нечто сложное, неуловимое.
— Это княгиня, — сказал он сдержанно. — Мать моего первенца.
Анна свела брови, в лице её проступила злость, уязвлённая гордость, граничащая с отчаянием.
— Значит… я буду… что? Второй? Третьей? — спросила она, голос дрогнул, но она тут же вскинула подбородок, вытянулась, будто надеялась стать выше и сильнее от одной только гордости. — Это невозможно. Это унижение порфиры.
— Вам придётся привыкнуть, — отрезал Владимир, в голосе его зазвенела ледяная холодность. — На Руси так принято.
Анна отступила на шаг, губы задрожали, она резко выдохнула и уже на греческом, едва слышно, но зло бросила:
— Но мы не на твоей Руси, мы в Корсуни. Во мне течёт кровь ромеев, а не… варваров.
Кира сделала шаг вперёд, взгляд её был прямым и жёстким — в нём не было ни злобы, ни страха.
— Этого сейчас лучше не говорить, — произнесла она негромко, но с такой уверенностью, будто говорила не женщине, а целой империи.
Анна резко повернулась к ней, изогнула брови, в её лице заиграла смесь негодования и презрения:
— Ты… кто? Ты вообще… смеешь со мной…
Кира встретила её взгляд спокойно, не опуская глаз, не отступая ни на шаг. Между женщинами повисла невидимая, но осязаемая напряжённость — словно и пепел, и гордость, и боль всех последних дней вдруг сошлись в этой короткой фразе, в этой неподвижной тени на пристани.
— Я смею, — произнесла Кира спокойно, ни разу не дрогнув. — Потому что знаю, как они реагируют на слово "варвар".
За её спиной дружина зашевелилась, словно дуновение ветра прокатилось по рядам. Варяги нахмурились, кто-то крепче сжал рукоять меча, у другого дрогнула челюсть. В этой молчаливой стене ощущалась угроза, плотная и тяжелая, как утренний туман.
Анна побелела окончательно, вся сжалась — пальцы вцепились в плащ, губы стали тонкой полоской. Она посмотрела на Киру, потом — на Владимира, в глазах появилось не то раскаяние, не то страх.
— Я не… я не хотела… — прошептала она, едва слышно, будто боялась, что слова могут снова обернуться против неё.
— Хотели или нет — здесь не имеет значения, — сказала Кира жёстко, сдержанно. — В этих местах слова стоят дорого.
Владимир повернулся к Кире, во взгляде — резкая усталость, почти досада:
— Хватит.
Она опустила глаза, позволив себе этот миг слабости. Лицо стало закрытым, движение — тихим, смиренным, но внутри всё равно бушевал свой собственный огонь.
Анна переводила взгляд с Киры на князя, словно пыталась разглядеть, что между ними: страх? ревность? связь? Её губы дрожали, она едва заставила себя выговорить:
— Она… — Анна сглотнула, с трудом. — Она боится меня?
— Нет, — ответил Владимир, не раздумывая. — Она боится того, что будет потом.
Кира, по-прежнему не поднимая глаз, выговорила медленно, каждое слово словно отрезая:
— Я боюсь только одного — что мы все ради тебя заплатим слишком высокую цену.
Анна выдохнула, резче, чем хотела, и этот выдох был похож на тихий крик, словно в животе у неё что-то оборвалось. В этот момент даже варяги отвели взгляды: каждый почувствовал — что бы ни случилось, цена уже слишком велика.
— Я не просила этого брака, — тихо сказала Анна, голос её стал сдавленным, как у человека, которому нечем дышать. — Не просила быть здесь.
Она попыталась держаться, но губы всё равно дрогнули, и тонкая линия превратилась в слабую дугу боли.
— Но я не… не вещь, — добавила она, с трудом подбирая слова, как будто пыталась удержаться на краю.
— Здесь никто не вещь, — произнёс Владимир, и в его голосе не было ни жалости, ни утешения, только тяжёлое равнодушие победителя. — Здесь каждый — инструмент.
Анна зажмурилась на секунду, морщины легли между бровей, дыхание сбилось. Она постояла так, будто решала, способна ли идти дальше, а потом, почти шёпотом, попросила:
— Позвольте мне хотя бы… не идти одной. Пожалуйста.
Владимир повернулся к Кире, взгляд был долгий, внимательный, будто он искал в ней ответы, которых давно не мог найти в себе.
— Проводи её, — тихо сказал он.
Кира долго не отводила глаз — смотрела прямо, будто хотела прочитать в лице князя, что будет дальше, что скрывается за этим коротким приказом. Потом кивнула — медленно, с той осторожностью, с какой ломают что-то хрупкое внутри себя.
Она подошла к Анне ближе, не спеша, почти неслышно. Остановилась рядом, и между ними повисло странное, острое молчание.
— Пойдём, — сказала Кира мягко, негромко, стараясь не касаться плеча Анны, не нарушать её границ.
Анна кивнула, коротко, почти рвано, и впервые за всё время посмотрела на Киру прямо — не сверху
