даже варяги, привыкшие к войне.
Пар от его дыхания клубился над ним, густой и тяжёлый, как дым над развалинами. Он стоял посреди снега, окружённый молчанием, в руках у него осталась только одежда, ещё хранившая её тепло, её запах.
Он снова посмотрел вниз — и в этот миг что-то в нём не выдержало, оборвалось, разлетелось на осколки. На глазах у всех он стал меньше, как будто вместе с её исчезновением вычеркнули часть его собственной силы.
Медленно, с трудом, почти не веря в собственные слова, он выдохнул в снежную пустоту:
— Кира… вернись.
В этом призыве звучала вся тоска мира, вся горечь, всё одиночество, которое может выпасть на долю человека, потерявшего не только любимую, но и часть самого себя.
Никто не двинулся. Никто не попытался сделать ни шага навстречу этой пустоте, ни попытки сказать хоть что-то — всё вокруг стало будто частью застывшего пейзажа, хрупкой замёрзшей картины, где любые слова теряли смысл.
Ветер осторожно тронул край её платья, оставленного на снегу, — ткань дрогнула, словно напоминание, что всё это — не сон, не игра, а что-то невосполнимое, безвозвратное. Этот легчайший шорох, почти невидимый, прозвучал громче всех молитв, всех криков, всех приказов.
Владимир сделал ещё шаг вперёд, и теперь пустота между ним и одеждой, между ним и тем местом, где стояла Кира, стала плотной, почти осязаемой, как холодная невидимая стена. Он потянулся к ней — не руками, а всем телом, всем своим опустошённым существом, и вдруг остановился.
И тогда он закричал.
Крик этот не был похож ни на клич полководца, ни на властный рёв князя, ни на яростный окрик воина. Это был крик человека, у которого вырвали сердце так внезапно, что боль оказалась больше всего, что он знал о жизни.
Этот крик разорвал морозный воздух, вогнал его в землю, будто треснула земля, будто сами боги отвернулись и ушли. Люди в толпе осели, уронили головы, кто-то, не сдержавшись, упал на колени, прижимая руки к ушам, чтобы не слышать этот отчаянный, звериный голос.
Священники забормотали молитвы, сбились, начали говорить вперебой, будто могли этим заглушить то, что уже случилось.
Варяги стояли недвижимо, каждый смотрел в белую пустоту над снегом — туда, где совсем недавно была Кира, где теперь не осталось даже её тени, даже намёка на жизнь, только боль и недосказанность.
Но пустота осталась пустотой. Воздух сжался, стал тяжёлым, глухим, невыносимым.
Кира исчезла.
И для Владимира, для всех, кто стоял в этот день под низким зимним небом, весь привычный мир — рухнул, разлетелся, как лёд весной. Осталась только эта пустота — вечная, колючая, навсегда невыносимая.
Глава 94. Одержимость пустоты
Тронный зал напоминал капкан: тяжелый воздух стоял, будто в запертой печи, и каждый вдох давался с усилием. Два массивных светильника горели, отбрасывая на стены длинные тени, их языки пламени потрескивали, поднимали вверх вялые спирали копоти, что цеплялись за каменный потолок. Запах горячего воска вязко переплетался с запахом влажной, чуть затхлой шерсти — гонцы то и дело приносили на себе не только гулкий холод улицы, но и сырость, смешанную с резким, медным духом крови, въевшейся в их одежды за долгий путь.
Владимир сидел не по-княжески, а будто утонул в резном кресле, его спина скользнула вниз, плечи бессильно осели. Локти небрежно, почти тяжело легли на колени, и всё в его фигуре говорило о сдавленной усталости. Его взгляд блуждал где-то внутри — невидящий, рассеянный, пустой, не задерживаясь ни на одном предмете. Рубаха, помятая, словно изжёванная в ночных бдениях, была небрежно заправлена в штаны. По вискам стекали тонкие струйки пота, волосы липли к коже, теряли прежний блеск и тяжело висели, как тряпки. Под глазами залегли тени, кожа казалась желтоватой, болезненно-бледной.
У двери стоял слуга, вытянувшийся во весь рост, — он окликнул тихо, чуть срываясь на сип:
— Князь, отряд с Печерской стороны прибыл...
Но Владимир не пошевелился, будто не услышал. Мгновения вытянулись в непомерно долгую, вязкую паузу, словно всё замерло вместе с ним: даже свеча где-то сбоку вдруг затрещала особенно громко, и этот хрупкий звук показался оглушающим. Только тогда он медленно, с видимым усилием, поднял голову; глаза его остались пустыми, но в них на краткий миг мелькнуло что-то потемневшее.
— Зови их, — выдохнул он едва слышно.
Дверь открылась с коротким скрипом, и в зал, тяжело шаркая, вошли гонцы — пятеро, каждый словно нес на плечах весь мороз улицы. Лица обветренные, с трещинами на щеках, один из них волочил ногу, опираясь на товарища. На плащах у каждого — налипшие комья снега, пятна грязи, местами проступала запекшаяся, потемневшая кровь, оставшаяся после давней драки. В глазах усталость и тревога, в движениях осторожность. Старший из них, высокий, сутулый, быстро склонил голову, будто не решался встретиться взглядом с князем.
— Княже, мы обошли всё вдоль ручья, как ты велел, — произнёс он, голос его чуть дрожал.
Владимир посмотрел на него. Взгляд по-прежнему оставался пустым, не задерживаясь ни на чём — будто князь смотрел сквозь людей, мимо них, в какую-то иную, неведомую им тьму.
— И что? — голос Владимира прозвучал тише, чем могло бы быть, словно откуда-то издалека, в воздухе влажном и липком.
— Следов нет, — с трудом проговорил старший гонец, нервно сглотнув. — Ни следов, ни одежды… Ни зверя, ни человека. Вообще ничего.
Владимир едва заметно кивнул, потом откинулся в кресле. Слова слетали с его губ не угрожающим тоном, а спокойной, ледяной очевидностью:
— Искали плохо.
Старший затряс головой, его плечи подёрнулись нервным подрагиванием:
— Нет, княже… Мы шли с факелами, проверяли даже под лёд… Всё замёрзло, но мы рубили, разбивали, смотрели… Мы старались, как могли.
В этот момент из пятёрки вынырнул молодой варяг, высокий, с заросшим лицом, он едва удержался, чтобы не вскрикнуть:
— Мы снег ели, чтобы идти дальше, княже! Кони падали прямо в сугробы, а мы вытаскивали седла на себе! Мы не могли сделать больше…
Владимир повернул к нему голову так медленно, что древко кресла под его рукой заскрипело, дерево жалобно треснуло под мёртвой хваткой.
— Но не нашли её, — голос прозвучал тускло, но его не нужно было повышать, чтобы стало не по себе.
— Нет, — прошептал варяг, опуская глаза в пол, будто от этого ответа отвалился кусок его собственной вины.
В зале повисла густая, вязкая тишина. Пламя светильников гудело где-то наверху,
