обходили посты, влюблённые гуляли по освещённым бульварам. Мирная, обычная жизнь людей, которые просто хотели быть счастливыми.
Ольфария сделала глоток кофе и прислонилась лбом к прохладному стеклу. В отражении она видела собственное лицо — бледное, усталое, с потухшими глазами. Когда она в последний раз по-настоящему улыбалась? Не из вежливости к пациентам, не из благодарности Криду, а просто так, от души?
В Москве она тоже работала допоздна, тоже уставала, тоже смотрела в окна на ночной город. Но тогда была другая усталость — честная, человеческая. Усталость врача, который спасает людей в рамках возможного. Здесь же каждый день был чудом. Её руки воскрешали мёртвых, лечили безнадёжно больных, дарили надежду там, где её не было.
И почему же на душе становилось всё тяжелее?
Может быть, дело было в том, что чудеса обесценивали саму жизнь? Когда смерть можно повернуть вспять, когда любую болезнь можно вылечить, теряется что-то важное. Та хрупкость, которая делает каждый момент драгоценным.
А может, дело было в Криде и его философии. Спасать жизни ради политических целей, лечить одних и убивать других по расчёту. Она стала частью этой системы, винтиком в механизме, который превращал медицину в оружие.
Ольфария отпила ещё кофе, чувствуя, как горечь напитка смешивается с горечью в душе. Внизу проехала карета скорой помощи, её магические сирены мигали синим светом. Кого-то везли в клинику, кому-то нужна была её помощь. Но сейчас рабочий день закончился, и Элиас справится с ночными вызовами.
Элиас… Единственный в этом мире, кто понимал её без слов. Автоматон с человеческим сердцем, запрограммированный на сострадание. Ирония судьбы — машина оказалась человечнее многих людей.
Она вспомнила его глаза сегодня, когда они спасали девочку. В них была боль — настоящая, искренняя боль за маленькую жизнь. Крид давно забыл, что такое сострадание, пациенты видели в ней только чудотворца, а Элиас… Элиас чувствовал то же, что и она. Усталость от чужой боли, радость от спасённых жизней, тревогу за каждого больного.
Кофе остывал в её руках, но Ольфария не замечала. Она смотрела на огни города и думала о том, что завтра снова придётся вставать, снова лечить, снова делать вид, что всё в порядке. Что она нашла своё место в этом мире, что счастлива служить великому магу.
А где-то в глубине души тихо плакала русская женщина-хирург, которая просто хотела домой.
Ольфария допила остывший кофе и поставила чашку на подоконник. Огни города постепенно редели — становилось всё позже, и даже в столице империи люди расходились по домам. Она подняла голову и посмотрела на небо.
Звёзды здесь были другими. Не теми, что светили над Москвой, не теми созвездиями, которые она помнила с детства. Незнакомые узоры мерцали в темноте, рассказывая истории чужого мира. Большая луна — почти в полтора раза крупнее земной — заливала столицу серебристым светом, а рядом с ней виднелась маленькая спутница, едва различимая точка.
Где-то там, в этом бескрайнем космосе, была её родная планета. Земля с её суетой, больницами, бесконечными дежурствами и простыми человеческими радостями. Мир, где кофе не варили магические машины, а врачи не воскрешали мёртвых одним прикосновением.
Ольфария прислонилась щекой к стеклу. Холодная поверхность приятно контрастировала с её разгорячённой кожей. Интересно, кто-нибудь там, на Земле, помнит безымянную женщину-хирурга, которая погибла под колёсами грузовика? Коллеги по больнице, несколько знакомых… Наверное, её уже забыли. Жизнь идёт дальше, на её место пришёл другой врач, пациенты даже не заметили подмены.
А здесь она стала легендой. Ученица великого мага, целительница, способная вернуть к жизни безнадёжно больных. Люди шептали её имя с благоговением, матери молились на неё, прося спасти детей. Слава, о которой на Земле можно было только мечтать.
Но почему же так хотелось вернуться в ту серую больничную палату, где она проводила дни напролёт, спасая жизни без всякой магии? Почему простая человеческая благодарность казалась дороже преклонения целого города?
Звёзда сорвалась с небесного купола и прочертила яркую линию между созвездиями. На Земле люди загадывали желания на падающие звёзды. Ольфария закрыла глаза и подумала: если бы у неё была возможность загадать одно единственное желание…
Нет. Она открыла глаза и отошла от окна. Бесполезно мечтать о невозможном. Её новая жизнь здесь, среди магии и чудес, рядом с бессмертным магом и его автоматоном с человеческой душой. Завтра снова будут пациенты, которым нужна её помощь. И это важнее всех сожалений о прошлом.
Ольфария прошла в спальню, сбрасывая по дороге домашнюю одежду. Кровать была заправлена безупречно — невидимые слуги Крида поддерживали порядок в её квартире. Шёлковые простыни приятно холодили кожу, перьевая подушка мягко приняла её голову.
Она лежала в темноте, слушая далёкие звуки города. Где-то проехала ночная карета, где-то загудел магический механизм, где-то пропел петух — даже в столице империи находилось место простым деревенским звукам.
Постепенно мысли становились туманными. Усталость брала своё, веки тяжелели. В полудрёме ей почудилось, что звёзды за окном шепчут что-то на знакомом языке, но она уже не могла разобрать слов.
Ольфария уснула под чужими созвездиями, а во сне ей приснилась Москва — шумная, грязная, бесконечно родная. И она проснулась утром с мокрыми от слёз щеками, не помня, о чём плакала во сне.
Глава 6
Ольфария спускалась к лифту с чашкой кофе в руках, всё ещё чувствуя остатки тревожного сна. Двери кабины раздвинулись, и она застыла на пороге. Внутри стоял Крид в своём неизменном тёмном костюме, руки сложены за спиной.
— Доброе утро, Ольфария, — произнёс он ровным тоном. — Сегодня у тебя будет особенный урок.
Она вошла в лифт, стараясь не показать удивления. Крид редко поднимался к ней сам, обычно вызывал через слуг или автоматонов.
— Какой урок? — спросила она, делая глоток кофе.
Крид не ответил. Он протянул руку к панели управления и нажал странную комбинацию кнопок — сначала верхняя левая, потом три нижние одновременно, затем центральная. Панель мигнула красным светом, и лифт дрогнул.
— Куда мы едем? — Ольфария почувствовала, как кабина начинает опускаться гораздо глубже обычного.
— Вниз, — коротко ответил Крид.
Цифры на табло меняются: первый этаж, подвал, минус второй, минус пятый… Лифт продолжал спускаться всё глубже. Минус десятый, минус двадцатый, минус тридцатый…
Ольфария поставила чашку на поручень. Её руки слегка дрожали.
— Виктор, что находится так глубоко?
— Увидишь.
Наконец лифт остановился. Табло показывало минус сороковой этаж. Двери раздвинулись, и Ольфария ощутила холод. Не обычный прохладный воздух кондиционирования, а настоящий, пронизывающий
