того, что он видел в Храме: казалось, Кохэко так и не решила, лисой она хочет быть или человеком. Огромные треугольные уши встали торчком, желтые глаза светились в темноте, а грудь и живот покрывала густая шерсть, видимо, Кохэко не хотела тревожить мужское естество собеседника. Но даже так кицунэ оставалась самым прелестным созданием на свете, от нее трудно было отвести взгляд хоть на мгновение.
– Я уж решила, что ты никогда ее не откроешь, – фыркнула Кохэко, указав на бутылочку. – Хотя сперва была уверена, что ты вылакаешь все, даже не поняв, зачем мы тебе ее дали!
– Я, конечно, дурак, но не рыба безмозглая!
– Как поживаешь, Аяшике? Госпожа беспокоилась о тебе. Все порывалась помочь, когда ты вляпывался в очередное дерьмо!
– Сейчас я в нем по уши.
Кохэко подошла ближе, и Аяшике показалось, что на плечи ему набросили теплый плащ – хвосты кицунэ удлинились и ласково обвились вокруг, защищая от холода.
– И правда, жизнь тебя потрепала. Как исхудал! – сочувственно сказала Кохэко. – Где наш храбрый Аяшике? Почему боится произнести то, что у него на уме?
Аяшике выдохнул скороговоркой:
– Мне нужно поговорить с тэнгу. Сможешь устроить?
Он до последнего надеялся, что Кохэко откажет, но кицунэ лишь взмахнула хвостами и исчезла в чаще. Оставшись один в тихом темном и холодном лесу, Аяшике едва не бросился бегом обратно к воротам. Но когда ожидание стало невыносимо, за ним пришли.
– Только не ты! – простонал он.
Глаз сиримэ, торчавший из задницы человека, ходившего на четвереньках, зловеще светился в темноте. Ёкай поманил Аяшике за собой, не отводя взгляда, и Аяшике поплелся следом. Они уходили все дальше в чащу, и когда Аяшике уже готов был разразиться проклятиями, сиримэ остановился. То была не просто поляна, как решил поначалу Аяшике, – деревья расступились перед мощеной площадкой, каждую из четырех сторон которой сторожили каменные комаину, каких обычно ставили перед храмами. Может, раньше здесь было какое-то святилище, а может, площадку сотворили силы ёкаев. В конце концов, в ту прекрасную ночь с Цукуми, казавшуюся бесконечной, Шогу даже не заметили отсутствия Аяшике.
Стоило ему подумать о Цукуми, как госпожа и ее слуга появились перед ним. Аяшике охотно упал на камни, кланяясь. В паху разлился неуместный жар – Цукуми не потрудилась прикрыться шерстью, как Кохэко.
– Здравствуй, Аяшике.
– Здравствуй, камень, – брякнул Аяшике.
– Нахал! Камень у тебя в хакама! – Она явно наслаждалась вниманием.
Лисы сели рядом, укутавшись в хвосты. Уселся и сиримэ – выглядело это так, будто человек опустился на локти и колени, но оттопырил зад. Почему эти трое будто бы пришли на представление?
Затрещали ветки, задрожала тьма, раздались знакомые щелчки и цоканье, что-то боднуло Аяшике в спину, и в воздухе повисло с десяток ухмыляющихся голов. Их господин не заставил себя ждать: огромный паук с уродливым человеческим лицом протиснулся меж стволов. Цутигумо, сиримэ и кицунэ обменялись поклонами.
– А вы все так же прекрасны, Цукуми-сан, цок-цок, – медово хвалил паук.
– Как и вы, Цутигумо-сан, – вторила лиса.
– Что вы здесь делаете? – закричал Аяшике. Недовольный взгляд небесно-голубых глаз заставил его опомниться и отвесить поклон, бормоча извинения и неискренние похвалы.
– Я пришел спросить, – сказал паук, – правда ли этот боров Аяшике – такой хороший любовник, как он мне расписывал?
Цукуми и Кохэко захихикали, приложив к губам ладони, и Аяшике взмолился, чтобы они смеялись как можно дольше: паука наверняка разорвет от хохота, когда прозвучит ответ. С другой стороны, если его и правда разорвет, то Аяшике это устроит… Но Цукуми с напускной застенчивостью ответила:
– Правда, Цутигумо-сан. Верьте или нет, но я не встречала человеческих мужчин, более искусных в любви.
На морде паука мелькнуло удивление, но на сей раз он взглянул на Аяшике с уважением и пристроился на краю площадки, поджав волосатые лапы под брюхо. Нукэкуби гнусно хихикали. Впрочем, Аяшике наслаждался неожиданным приливом гордости и счастья, будто не собрались перед ним хитрые лисы, летающие отрубленные головы, паук-людоед и уродец, у которого на месте заднего прохода был глаз, а на месте глаз… Аяшике не хотел знать.
Радость испарилась, когда он рассмотрел на спине Цутигумо того, кого принял за уродливую обезьянку. Кикирики ничего не оставил от Иноуэ: тело стало крупнее, конечности удлинились, голова превратилась в звериную. А затем еще одна тень показалась у кромки леса. Сердце Аяшике снова ушло в пятки.
– Госпожа Ямауба! Но как?..
Он даже не сразу ее узнал: одетая в опрятное красивое кимоно, уложившая волосы и чистая, ведьма могла теперь легко сойти за пожилую знатную особу, если бы не длинные грязные ногти на морщинистых руках, похожих на куриные лапы.
– Аяшике-сан, вы правда думали, что можно обезглавить ёкая? – Ямауба улыбалась ему как старому приятелю. – Как ваши черви? Удалось ли вытравить в столице?
Он не понял, о чем она, и что-то неразборчиво промычал, но Ямаубе этого было достаточно: она начала рассказывать о том, как возвращала голову на место, как на ощупь сшивала кожу, как после у нее побаливала спина и как знакомый ёкай-знахарь посоветовал поставить иглы вокруг копчика, но с копчиком тоже была беда…
– Простите меня, госпожа Ямауба! – перебил Аяшике, не выдержав. – Я умолял их не делать этого!
– Я знаю, дорогой мой. Все хорошо.
Ямауба заняла свое место возле паука. Аяшике обнаружил, что лес вокруг площадки кишит ёкаями всех размеров и видов. Свечение их глаз разогнало мрак. Шелестели шепотки и хихиканье. Аяшике проковылял к Кохэко, чувствуя себя актером на сцене, не разучившим ни слова, и прошептал в лисье ухо:
– Я ведь просил позвать только тэнгу! Зачем они пришли?
– Я и позвала только тэнгу. Но от Изнанки трудно утаить такое…
– Че у тя ко мне за дело? Какого человека ты меня дергаешь, боров?!
Как же давно – в прошлой жизни! – Аяшике в последний раз слышал карканье, чувствовал запах саке и грязных тряпок, как же давно не рябило в его глазах от суеты лап и шевеления крыльев! Мелкие тэнгу переругивались с ёкаями-зрителями, пытаясь занять места поближе. Крупные поклонились старшим ёкаям, но без особой охоты. А Карасу, грубый, как деревенщина, топорщил перья, будто его оторвали от божественно важных дел. Аяшике грела надежда, что остальные ёкаи на его стороне, но все же и тревога не исчезала: а вдруг они пришли, чтобы посмотреть, как тэнгу выпотрошат его заживо?
– Че вылупился? – наседал Карасу. – Пришел должок отдать? Так где мое саке?!
С каждым словом тэнгу вопили все громче, а сам Карасу надвигался, как туча. Аяшике стоило огромных трудов оставаться на месте, глядя в
