пробу повёл крылом, насколько позволяло это сделать и без того разрушенное помещение.
Затем вдруг натянул на руку перчатку.
И вторую…
А крылья не исчезли.
Теперь на меня смотрели все, приложивший ладонь к крылу Самуил в том числе, хотя рука его уже принялась дымиться от жара.
– Мальчик, – окликнула его Зои и он, спохватившись, отнял ладонь и смущённо улыбнулся ей. – Надо же, не думала, – подошла она ко мне, – что воочию хоть раз увижу крылья дракона в человечьем облике… Ты уж прости, милая, что вначале приняли тебя нерадостно.
* * *
Пусть и праздновать готова была со всеми, а досада нет-нет, да охватывала, что не позволили побыть с князем наедине.
К нам стянулись все, кто был в этот момент в доме: жрец, Роберт с женой. Она оказалась круглолицей милой женщиной, что неизменно смотрела на мужа преданным влюблённым взглядом и улыбалась так, что на щеках проступали ямочки. Гертруда, как ни странно, на неё старалась не обращать внимания и ни разу ни то, что не прикрикнула – не ворчала даже.
Так, наверное, мотыльки, летящие на свет, чурались бы чистого и жаркого огня, осознай они вдруг, что не могут крылья не опалить.
Чужое счастье резало глаза… Лишний раз Гертруда старалась с этим не соприкасаться, бедняжка. Да и счастливых, спокойных и радостных разве можно задеть какой-то ерундой? А задеть по-настоящему их было нечем.
Самуил помогал слугам накрывать на стол в просторном тёплом зале, за окном в этот день сияло солнце, и журчала вода от растаявшего снега.
Перчатки князь надел, как и свой расшитый золотыми нитями чёрный камзол. Потому что, как только выходила я за дверь, крылья его исчезали, а как оказывалась рядом, он рисковал и вовсе обратиться в прекрасного, но ужасающего крылатого зверя, от чего чуть сдерживали закрытые руки.
Я и правда стала его крыльями… И роль эта мне нравилась. Будто носила их, невидимые, у себя за спиной, пока не передавала ему, своему мужу.
– Будто вашу свадьбу празднуем, – когда все собрались за столом, устроился Самуил поближе к нам, светясь от улыбки и глядя на нас как-то хитро.
После чего протянул мне вдруг скрипку.
Как только узнал? Или я при нём успела обмолвиться о музыке и забыла?
Но поймав на себе взгляд князя, отказать не смогла и, смущаясь всеобщего внимания и воцарившейся тишины, встав из-за стола, поднесла к скрипке смычок.
Музыка заструилась по залу звонкой, плавной рекой. Из под опущенных ресниц я видела лица тех, кто совсем недавно казались мне чужими… И мелодию, что акварельными красками разлеталась вокруг.
И обрамляла нотами Гертруду.
У меня были на неё планы, пока эта грозная на вид женщина не успела уехать.
Пока же, всё же взглянув на князя, я стала играть лишь ему, успокоенная, что больше его не овивают впивающиеся до крови шипы роз…
Странно только – что-то тянуло внутри. Будто затаившаяся тревога, которая уже есть, но ступить на свет и показаться не решалась.
Или же я сама, специально, боясь взглянуть на неё, гнала от себя мысли, что связано это было с самым светлым мальчиком из всех – с Самуилом, за спиной которого я видела…
Внутренним взором, видела нечто, что висело над ним и наверняка грызло душу.
Закрыв глаза, я опустила смычок, позволяя последней ноте дрожью прозвучать и бесследно раствориться в воздухе.
* * *
– Мне не нравится, как тебя приняли здесь…
Это была просторная спальня с лоджией и кроватью, застланной чёрным шёлком.
Пока князь говорил, прожигая меня взглядом, такой грозный на вид, сильный и серьёзный, я бесшумно ходила босиком по полу, кончиками пальцев проводя по комоду и шкатулкам на нём, подлокотникам кресел, белым цветам – как только выросли таким холодом? – на низком столике посреди комнаты, по оплавленным толстым свечам на каменном выступе камина.
Деревянный пол казался тёплым и мягким, мои меховые туфли я оставила у двери. А на спинку высокого стула с бордовой бархатной сидушкой повесила платье-накидку, оставшись в нижнем и светлом. Быть может, здесь оно считалось бельём, но выглядело, как льняной сарафан с кружевами. Да и ходила я под взглядом мужа, а не кого-то другого.
– Мм? – отозвалась слегка невпопад, взглянув на него и поспешив вновь отвернуться.
Отчего-то я теперь очень волновалась, мне хотелось рассматривать Рагуила, касаться его, говорить с ним так сильно, что… проще было этого не делать, тяжело было решиться.
Будто влюбилась, будучи подростком, когда одно единственное брошенное «привет», опустив глаза себе под ноги, казалось подвигом.
– Я хотел сказать, – он поднялся и ступил ко мне, из-за чего я замерла вспуженной птичкой, что вот-вот сорвётся с места. Да только крылья у меня были Рагуила, и улетело ввысь лишь моё сердце, когда князь сжал в своих пальцах мои плечи и заглянул мне в лицо, – я думаю… – пытался подобрать он слова. – Думаю, я должен попросить у тебя прощения за всех, Стеша.
– Не стоит, – слабо качнула я головой. – Уже не стоит думать об этом. Знаешь, странно так… я ни то, что на всех не сержусь, я даже о прошлом своём едва вспоминаю. Чувство такое странное, словно я и правда дома. Только забыла об этом когда-то, потерялась, а теперь нашлась. Хожу здесь, как будто узнаю эти стены, вещи, вид из окон. Нашу семью…
– Так и должно быть, – прошептал он, на этот раз, рассматривая меня завороженно, как своё собственное, самое необычное из чудес. – Но тебя что-то тревожит? Скажи, и я развею все твои тревоги.
– Что, что если… – во рту тут же пересохло от волнения, но я, сама от себя не ожидая, вдруг обняла своего дракона, прижимаясь к его груди и успокоившись лишь тогда, когда ощутила в ответ тепло его рук. – Вдруг, если это из-за нашей истинности я чувствую всё так, и всё здесь кажется мне реальнее, чем моё странное, уже такое далёкое прошлое, то и… Наши чувства… лишь плод магии?
Его мягкий, бархатный смешок всколыхнул мои волосы на макушке и князь, чуть отстранившись, приподнял за подбородок моё лицо, чтобы взглянуть мне в глаза.
–
