соседнем дворе взорвались квохтаньем. — ЛАЙК ЗА ЭКСКЛЮЗИВ! МЫ В САМОЙ НАСТОЯЩЕЙ ГЛУШИ, ГДЕ, ПО СЛУХАМ, ЖИВЁТ ВЕДЬМА! НАСТОЯЩАЯ, БЕЗ ФЕЙКОВ! ЩАС ДОСТАНЕМ ЕЁ!
Она развернулась на сто восемьдесь градусов, снимая избу, огород, Зину, Игната.
— СМОТРИТЕ, КАК ТУТ АУТЕНТИЧНО! ВИНТАЖ, ОЛДСКУЛ, ВОТ ЭТО ВСЁ!
Зина стояла и смотрела на неё с выражением лица, какое бывает у человека, увидевшего инопланетянина.
Игнат отступил на шаг.
Из печки донеслось тихое:
— О господи...
Девушка заметила на крыльце Тимофея Котофеича, который как раз вернулся и теперь лежал, вальяжно раскинувшись.
— О БОГИ! — завизжала она. — КАКОЙ ГИГАНТСКИЙ КОТИК!
Она подбежала. Ткнула камерой прямо в морду коту.
— СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ ДЛЯ КАМЕРЫ! МОИ ПОДПИСЧИКИ УЖЕ ТЕБЯ ОБОЖАЮТ!
Тимофей Котофеич приоткрыл один глаз.
Посмотрел на неё.
Долго.
С глубоким, вселенским, накопленным за годы презрением ко всему человечеству и особенно к его шумной части.
Медленно зевнул — широко, обнажая клыки.
И произнёс голосом Владимира Басова, устало и обречённо:
— Опять...
Девушка замерла. Камера выпала из рук. Упала в траву.
— ОН... ОН ГОВОРИТ?!
Кот повернулся к ней другим боком. Закрыл глаза. И добавил голосом Анатолия Папанова, с интонацией человека, объясняющего очевидное:
— Свободу попугаям.
Девушка стояла с открытым ртом.
Зина посмотрела на Игната. Игнат — на Зину.
Из печки донеслось тихое, довольное хихиканье.
Зина вздохнула. Сняла передник. Повесила на гвоздь у двери.
— Ну чё, Игнат, — сказала она спокойно, — накрывай на стол. Гостья у нас.
Игнат кивнул. Побрёл в дом.
Зина посмотрела на девушку. Та всё ещё стояла, глядя на кота, как на восьмое чудо света.
— Заходи, дочка, — позвала Зина. — Чаю попьёшь. Пирожков поешь. Потом поговорим.
Девушка медленно подняла камеру. Нажала «стоп». Сунула в карман. Обернулась.
— Вы... вы та самая... ведьма?
Зина усмехнулась:
— Смотря что ты ведьмой называешь. Заходи. Не бойся. Не съем.
Тимофей Котофеич, не открывая глаз, пробормотал голосом Евгения Леонова:
— Красота-то какая... Лепота...
И захихикал.
Тихо.
Довольно.
Зина поднялась на крыльцо. Обернулась. Посмотрела на дорогу — туда, куда неделю назад уехал белый Range Rover.
Улыбнулась.
— Ну что ж, — пробормотала она себе под нос. — Начинаем заново.
Она вошла в избу. Дверь закрылась за ней с тихим скрипом.
Снаружи остались только куры, клевавшие зерно, да Тимофей Котофеич, дремавший на крыльце.
А у калитки стоял розовый Mini Cooper, сверкая на солнце наклейками и обещанием новых приключений.
Деревня Задрыщенск продолжала жить.
Как жила триста лет.
Как будет жить ещё столько же.
Потому что в ней есть дом.
Живой.
С печкой, которая дышит.
С домовым, который помнит.
И с Бабой Зиной, которая знает:
Иногда людям нужно не помогать.
А учить.
Жёстко.
С юмором.
И с любовью.
КОНЕЦ.
P.S.
В Москве, в квартире на двадцать третьем этаже, Андрей Соколов сидел за ноутбуком и смотрел на пустой экран.
Курсор мигал. Ждал.
Он набрал:
«Ищу работу. Опыт: умею договариваться с невозможным.»
Усмехнулся. Стёр.
Набрал заново:
«Консультант по сложным переговорам. Специализация: конфликты, которые кажутся неразрешимыми. Рекомендации прилагаются.»
Сохранил.
На столе рядом с ноутбуком лежал кирпичик от печки — красный, тёплый, пахнущий дымом.
Андрей взял его. Подержал в руках.
Улыбнулся.
И начал писать резюме.
Новое.
Честное.
Для новой жизни.
А на подоконнике, в банке из-под кофе, стояли полевые цветы — васильки, ромашки, зверобой, какие-то жёлтые, названия которых он не знал.
Он собрал их в Задрыщенске. Перед отъездом. На поляне у леса.
Засушил.
Чтобы помнить.
Что счастье бывает простым.
Как каша на молоке.
Как дом с печкой.
Как кот, который цитирует кино.
И как Баба Зина, которая продала дом не для денег.
А для того, чтобы спасти идиота, который этого не знал.
КОНЕЦ.
