виду, герр Майер! На поджатые губы старика и желваки на скулах, доктор обратил внимание не более, чем на пролетевшую мимо окна птичку. Или, как вариант, на ржание лошади где-то неподалеку.
«Такая вот терапия словом!».
— Мальчик! Ты слышишь меня? — наклонился «врач-шарлатан» над постелью больного.
— Да, сэр… — прошептал Евгений.
— Как ты себя чувствуешь? Что у тебя болит? — начал опрос врач.
— Голова… Очень сильно болит. Спина тоже, но меньше!
— Ну так это — нормально! — жизнерадостно заявил доктор, — Мало кто может похвастаться таким везением — размозжить голову о камень, отбить спину… Кстати! Ты чувствуешь ноги и руки? Попробуй пошевелить ими.
Плехов демонстративно пошевелил ступнями, пальцами ног, потом подвигал руками. Пока — еле-еле, так как любое движение отдавалось резкой головной болью.
— Я же говорю — невероятно повезло: и позвоночник остался целым! — снова возопил доктор-жизнелюб.
— Сэр! Может быть, тогда отвязать эту доску, что под моей спиной? Очень уж давит она… На спину давит, лежать жестко. И голове больно лежать на твердом, — прошипел сновидец.
Доктор пожевал губами, подумал:
— Не рекомендую! А вдруг позвоночник хоть и не сломан, но поврежден? И лежание на мягком может повредить его сильнее?
«Блядь! Где логика? Проверил же, что руки-ноги шевелятся?! А на жестком лежать — оно лучше для здоровья, чем на мягком? Лепила, блин! Врач-вредитель!».
Потом доктор зачем-то проверил горло пациента. Ага, прямо вот: высуньте язык и скажите: «А-а-а!». Поцокал языком, оттянул веко мальчишки, присмотрелся:
— Герр Майер! А какого цвета глаза были у вашего внука прежде?
Старик пожал плечами немного растеряно:
— Голубые, вроде бы… В мать у него глаза были. Точно — голубые!
— М-да… — доктор снова всмотрелся в больного, — Странно! А вот сейчас правый почему-то — зеленый! Хотя… Глазные яблоки у него сейчас затекли кровью, может, поэтому цвет изменился? Ладно, понаблюдаем дальше.
Дед подал голос:
— Я помню, у нас в эскадроне случай был: гусару одному по голове банником перепало изрядно. Так вот, у него тоже цвет глаз изменился: один остался прежним, а другой цвет поменял. С коричневого стал зеленым.
— Да? Ну что же… Я тоже что-то подобное слышал! — неуверенно пробормотал служитель Асклепия.
От вдруг навалившейся усталости глаза Плехова… Тьфу ты! Гюнтера, конечно же. Стали закатываться, и он плавно отошел ко сну. Сквозь дрему он еще слышал какое-то бурчание деда, ответы доктора, но смысла уже не улавливал.
На следующее утро он проснулся от громкого стука входной двери комнаты. Приоткрыл глаза…
«Ага! Это снова та рыжая!».
Минутой позже в комнату заглянул давешний светловолосый парнишка:
— Гленна! Мы с дедом будем у конюшни. Ты, если что, крикни нам!
— Топай уже, Генрих! — отмахнулась от него девчонка, — Думаю, с вашим Кидом ничего плохого уже не случится. У него, как у кошки — девять жизней!
Парень засмеялся, но тут же осекся:
— Получается, уже восемь! Я так испугался за него, что чуть не обделался прямо на месте, там у ручья. А потом еще и дед вожжами всю спину исполосовал!
И опять девчонка оказалась равнодушна к страданиям ближнего:
— Не удивлюсь, если на самом деле ты все-таки обделался. И вообще — старый Майер мало вас порет. И тебя, и Кида. Еще бы и этому Киршбауму наподдать не помешало бы!
На этом общение парня с девчонкой подошло к концу. Тот отправился восвояси, а рыжая уселась на стул и принялась болтать ногами.
— К-х-х-а… Гленна! Подай попить, пли-и-и-з…
Рыжая вздрогнула от неожиданности, но, подхватив кружку с тумбочки, напоила больного.
— Ты как, Кидди? — а вот сейчас ее голос был более участливым, без издевки.
— Хреново, рыжая! — ответил Евгений.
«Да что опять-то? Гюнтер же меня зовут. Здесь, по крайней мере!».
— Я тебе сколько раз говорила — не называй меня рыжей? — голос Гленны стал подчеркнуто строг.
— Что же поделать, если солнышко тебя так любит? — примирительно протянул Гюнтер, — Разве же это плохо, когда солнце так любит человека?
— Да? — голос девчонки прямо-таки сочился сарказмом, — Все ирландцы рыжие! И, судя по их жизни, что там, на Родине, что здесь, в Америке, непохоже что-то, чтобы их кто-то любил!
— Сама же знаешь: пастор, то есть ваш падре, говорит, что кого бог любит — на того он насылает испытания! — «Насколько помню, почти все ирландцы-переселенцы в США — католики!».
— Что-то ты о боге заговорил, Кидди, — вновь съехидничала Гленна, — Прямо как моя мать. Может, ты решил в пасторы пойти учиться?
— Не… Я не могу быть пастором. У них же этот… Обет безбрачия. А мне девушки нравятся.
Последнее заявление Гюнтера, похоже, было чем-то из ряда вон, потому как рыжая, моргнув, пораженно затихла, а потом протянула:
— Да уж… Видно, и впрямь ты сильно головой ударился, о девушках заговорил! Ты же… Ты прежде никогда… Да и мал ты еще, об этом говорить.
— Да ладно тебе — мал, не мал! Вот скажи мне лучше… А сегодня какое число?
— Седьмое сентября. Уже неделю все в школу, в Кристиансбург ездят. А ты вот — валяешься, пропускаешь…
— Седьмое сентября, — как будто посмаковал это Гюнтер, — А год какой?
Девчонка опешила:
— Так это… Одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмой! Какой же еще-то? Ох и сильно же ты башкой стукнулся!
— Ладно! Сама сказала — у меня жизней, как у кошки. А что… Вот что есть — то есть: что-то у меня с памятью плохо. Что-то помню, а что-то нет. И, как мне кажется, того, что не помню — намного больше того, что помню…
Рыжая испуганно смотрела на него:
— Как же ты теперь?
— Да как, как… Как-нибудь! А что делать-то? Я долго тут валяюсь?
— Четвертый день уже, с того часа, когда тебя эти двое придурков от ручья притащили.
— А эти два придурка… Это — кто? — вот так ненавязчиво пытался прояснить хоть что-то Гюнтер Кид.
Гленна усмехнулась:
— Известно — кто! Братец твой заполошный — Генрих, и дружок ваш закадычный — Пауль Киршбаум.
— Вон оно как… А чего мы на том ручье делали?
— Так охотились же вы! На оленей пошли. Сам же знаешь: там, на Оленьем ручье выход на водопой у оленей. Вот вы туда и пошли рано поутру. Точнее, еще ночью. А потом, уже к обеду ближе, эти двое тебя и притащили. А отец мой, с Лиамом потом сходили, оленя принесли да разделали его. Все ж таки оленя-то вы добыли…
«Нет, ну это же логично, да: олени на Оленьем ручье. Тут ничего странного. А вот то, что пацаны… Почти дети! Сами пошли на какой-то ручей охотится на оленей — это как?
