мной во время нападения на Трансвект в прошлом году. На то, чтобы оправиться от того ранения, у меня ушли недели. Прошло лишь вдвое меньше времени, а я уже чувствую лишь лёгкую ноющую боль.
С каждым днём отдыха я становлюсь сильнее. Даже утрата руки тревожит меня всё меньше — по крайней мере физически, — хотя я знаю, что скорбеть о ней не перестану никогда. Я восстанавливаюсь настолько, что порой выхожу на улицу; в первый раз солнечный свет обжигает мне глаза. Мы на ферме — именно так Гренн и давала мне понять. Пологие холмы, разбитые на пастбища низкими каменными стенами, — куда ни глянь. Других домов поблизости нет. Это хорошо. Пусть меня и считают мёртвым, но слухи о том, что однорукий человек приходит в себя где-то неподалёку от разорённой деревни, мне ни к чему.
На пятое утро я просыпаюсь до рассвета и замечаю, что остальные члены семьи свернулись вместе на самодельной постели из камыша в углу. Постель, на которой лежу я, — какой бы она ни была — должна принадлежать Онху. А когда вечером я наблюдаю, как семья ужинает вместе, то замечаю, как мало едят Онху и Гренн по сравнению с детьми, и как мало едят дети по сравнению со мной.
На шестой день, когда снаружи светит солнце, я встаю.
— Отдыхай. — Гренн торопится ко мне, едва замечает мои намерения; это слово звучит как упрёк. За ним следует что-то столь же строгое, хотя я не понимаю ни слова.
— Нет. — Я мягко, но решительно отстраняю её попытку уложить меня обратно на овчину. Указываю на постель. — Онху. Гренн. Рошин. Тадг. — Указываю на камыш в углу. — Диглан.
Она склоняет голову набок. Медленно кивает. — Отдыхай, — повторяет она, на этот раз легонько подталкивая меня к камышу.
Я качаю головой. Рана зудит, но не грозит раскрыться. Я немного устал — отвык стоять, — но когда беру посох Киана из рябины, всё это время нетронуто лежавший в углу с тех пор, как я очнулся, то держусь достаточно твёрдо. Гренн смотрит на посох с тревогой, однако ничего не говорит.
— Работа. — Я произношу это слово на Общем языке. Указываю на серп в углу и жестами показываю, как использовал бы его вместе с посохом Киана. — Я хочу работать на вас. Отплатить вам.
— Обэйр? — Она смотрит на меня с сомнением. На мою отсутствующую руку.
— Обэйр. — Я повторяю жест. Порыв несколько омрачается тем, что мне приходится быстро опустить посох, чтобы сохранить равновесие, едва не задев ею по лицу.
Она прищуривается, а затем внезапно кричит что-то в окно; большую часть я не улавливаю, но имена её детей различаю отчётливо. Спустя несколько мгновений оба появляются. Она произносит им что-то похожее на наставления, затем поворачивается ко мне, показывает на свои глаза, потом на детей. Потом на меня.
— Правда? — Это не совсем то, что я имел в виду.
— Обэйр, — говорит она настойчиво.
— Ну, допустим. — Она вскидывает бровь. — Да, — добавляю я на её языке.
Она усмехается, словно одержав великую победу, добавляет несколько слов детям и уходит.
СЛЕДУЮЩИЕ НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ Я ПРОВОЖУ ПРЕИМУЩЕСТВЕННО С РОШИН И Тадгом: Гренн уходит рано поутру работать вместе с отцом и не возвращается, пока небо не начинает темнеть. Рошин — смышлёная девочка, живая и большей частью румяная, беспрестанно болтающая. Когда она смеётся, я вижу в её глазах отражение Кари. Ей не может быть больше восьми лет. Её брат во многом полная ей противоположность: улыбка его редка, но когда она достаётся тебе, то захватывает без остатка — вне зависимости от того, понимаю ли я, что её вызвало. Он говорит со мной степенным, неспешным голосом и держится как старший из двух, однако, судя по росту, он, скорее всего, моложе неё по меньшей мере на год.
Они таскают меня по дому и по окрестным холмам большую часть светлого времени. Поздняя весна то посылает дождь, то дарит яркое солнце, но никогда — невыносимый зной. Я помогаю им подбирать остатки урожая следом за косой Онху, кормить скот, чистить загоны, пугать птиц и выполнять ещё сотни мелких дел по хозяйству, которым, кажется, нет конца. Многое даётся труднее из-за отсутствия руки и ещё не окрепшего тела, но я справляюсь.
На протяжении всего этого времени дети без умолку говорят со мной. Объясняют, что нам предстоит делать, — и тут же показывают на деле; терпеливо учат меня новым словам; рассказывают истории, из которых я улавливаю лишь самые смутные очертания. Но это простое, бесхитростное общество. Простой, телесный труд. Они зовут меня Деаглан, а я слышу в этом имени своё «Диаго» и не вздрагиваю, не оглядываюсь тревожно по сторонам. Никаких признаков опасности, никаких намёков на то, что люди, охотившиеся за мной, в чём-либо сомневаются относительно моей гибели. Тот, кого я должен был встретить, наверняка думает то же самое — но я замечаю, что эта мысль беспокоит меня всё меньше и меньше. Гнёт, давивший на меня с самого Сууса, а быть может, и с прежней моей жизни, спадает.
Тело моё восстанавливается. Я приноравливаюсь к отсутствию руки. Просыпаюсь по утрам с радостью и не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким лёгким.
По мере того как снаружи гаснет день, мы все собираемся за столом и едим при колеблющемся свете тростниковых лучин. Эти взрослые разговоры помогают мне постепенно почувствовать строй языка, то, как слова должны ложиться на слух. Чем больше я слышу, тем отчётливее различаю сходство с кимрийским: это не тот же язык и даже не иной его диалект — и всё же в нём ощущается нечто общее с кимрийским у самых истоков. Я всегда был хорош с языками. Этот я осваиваю быстрее, чем большинство.
Порой, особенно поначалу, беседа обрывается влажным блеском глаз и тягостными паузами, и я не вмешиваюсь, зная: они тоскуют по мужу и отцу, отдавшему жизнь ради детей. Но в остальное время Грайне, Ройшин и Тадг, кажется, рады моему обществу — и я рад их. Ончу, чувствую, ещё не избавился от сомнений. Однако он всегда неизменно вежлив.
Однажды вечером — я уже достаточно освоился и с людьми, и с языком — я доедаю похлёбку, вытираю лицо рукавом и замираю в нерешительности. Посох
