Киана лежит в пределах досягаемости — я часто оставляю его поблизости, — но когда мы садились за стол, я заметил, как тщательно Ройшин его обошла. Она вообще избегала к нему прикасаться. Все они немного странно ведут себя рядом с посохом, но я полагал, что дело в неловкости от того, что эта вещь принадлежала человеку, которого они видели обезглавленным.
— Посох друида. — Я указываю на угол, где он стоит. Разделённый на девять отчётливых секций, каждая с вырезанным символом. Я до сих пор часто использую его как опору при ходьбе. — Его… нельзя трогать?
— Да. — Ончу отвечает прежде всех остальных. Коротко, прямо, непреклонно.
Я медленно киваю. — Мне не следует его трогать? — В мой голос закрадывается озабоченность. Мне было бы тягостно думать, что я обижаю их, сам того не понимая.
— Друид отдал его тебе. Это правильно. — В голосе Грайне что-то противоречит словам, но она говорит их искренне.
Я снова рассеянно киваю, пытаясь понять, как выразить то, о чём хочу спросить. — Почему вы не трогаете его?
— Он драои, — просто говорит Ончу.
— Он драои, — соглашается Грайне.
Я принимаю этот ответ, хотя он далеко не удовлетворяет. Он уж точно не объясняет слабого свечения, которое я порой будто бы вижу в дереве. Мне хочется спросить, замечают ли они то же самое, не приметили ли в посохе ничего особенного, — но их явная неловкость при этой теме так очевидна, что я не решаюсь настаивать.
— Скажете, когда мне нужно будет уходить? — Я улыбаюсь озадаченному взгляду Грайне. — Я не хочу быть… тяжёлым, — заканчиваю я несколько неловко, нащупывая слово «обуза». — Хлопотом! Хлопотом, — тут же поправляю я себя, когда на ум приходит лучший вариант.
Грайне смотрит на меня с лукавым удивлением. — Ты не хлопот, Деаглан. — Она говорит медленно и отчётливо, заботясь о том, чтобы я понял.
Я благодарно склоняю голову. — Рад слышать. Но могу ли я делать больше, чтобы помочь?
— Ты и так делаешь много. — Она кивает через стол на детей. — Ты их балуешь.
Я смеюсь. — Я лишь делаю то, о чём ты просишь.
Она поднимает бровь. — Я просила только присматривать за ними.
Я замираю на полупути ко рту. — Что?
Она усмехается. Ройшин и Тадг усмехаются. Даже Ончу позволяет себе лёгкий отблеск веселья.
— Ты хороший раб, — торжественно добавляет Тадг.
Я шутливо рычу на него. Он пожимает плечами.
— Вы уверены? — настаиваю я, как ни тягостно мне это делать. Эти люди приютили меня, ухаживали за мной — и сами имеют так мало. Мне хорошо здесь, но мысль о том, что я пользуюсь их добротой, невыносима. — Если всё ещё есть опасность…
К моему удивлению, Ончу шевелится. — Оставайся. — Он говорит это угрюмо, как всегда, но в словах звучит правда. — Ты здесь желанный гость.
Грайне улыбается отцу через стол; тот делает вид, будто не заметил. Я отвешиваю ему глубокий поклон. Даю понять, как много значат для меня его слова.
И маленькая хижина с окрестными полями начинает ощущаться домом — так, как ни одно место в Иерархии не ощущалось никогда.
Остальные засыпают вскоре после наступления темноты — ночи почти не освещены. В эти молчаливые часы мысли мои нередко обращаются к тому, что я оставил позади. К Эмиссе, к Каллиду и Эйдину. К этому времени меня, должно быть, уже объявили мёртвым. Я задаюсь вопросом, кто победил в Юдициуме. Каковы могли быть последствия моего исчезновения. Я скорблю об утраченных друзьях и о боли, которую причинила им моя мнимая гибель.
Но со временем я думаю о них всё реже. Не потому что не скучаю — скучаю. Но потому что они принадлежат другой жизни, теперь.
Я теряю счёт дням. Тело вновь становится поджарым: быть может, не так, как в Академии, — но сильным, уравновешенным, и настолько целым, насколько это возможно. Как-то вечером я рассказываю шутку, и Ончу смеётся так, что похлёбка течёт у него из носа. На следующий день он просит меня помочь ему в полях — и я соглашаюсь. Тяжёлая работа, особенно с одной рукой, но я чувствую себя нужным — как давно уже не чувствовал. Той же ночью мы вместе отправляемся в город, невзирая на кое-какие мои сомнения, и он знакомит меня с радушной общиной любителей мёда — крестьянами. Мы пьём вместе в таверне. Ночь тонет в гуле разудалых песен и обещании одинаковой головной боли поутру.
На следующий день приходит друид.
[]XIV
МОЯ ПРЕЖНЯЯ ЖИЗНЬ В ЛЕТЕНСЕ КАЖЕТСЯ НЕВОЗМОЖНО ДАЛЁКОЙ, здесь, в Катене. Появление Ульцискора в ней — как будто целая эпоха назад, а не полтора года, что прошли на самом деле. Но когда я опускаю свой именной пропуск в наружный приёмник Восточной тюрьмы Катена, а затем меняю бледно-голубое небо на сумрак комнаты охраны — до боли похожей на ту, в которой я часами сидел со старым, суровым Хрольфом, — всё это накрывает меня с головой. Безликие каменные стены. Угрюмая тишина. Вторая запертая дверь, за которой, как я знаю, начинается яма человеческих страданий — о ней слишком мало кто из Иерархии по-настоящему знает, и слишком многие испытали её на себе.
«Очаровательно», — слишком громко бормочет Релуция, входя рядом со мной. Темноволосая жена Ульцискора поправляет голубую шёлковую столу, выглядя совершенно неуместно. Ровно настолько недовольная и смущённая, сколько нужно для высокомерной патрицианки, хотя я нисколько не сомневаюсь, что именно она каким-то образом добилась, чтобы Ульцискор вызвал меня сюда этим утром. По крайней мере, пока меня держали под стражей Управления после того, как увезли с Колонн Авроры, мне почти целую неделю не нужно было о ней беспокоиться.
Один из двух стражников поднимается. Женщина лет сорока, долговязая и жилистая. Ветеран, скажу я, по жёсткости во взгляде и скованно-уверенным движениям, говорящим о старой травме. Интересно, какую ошибку она совершила, что получила такое назначение.
«Кто вы здесь…» Светло-русая женщина умолкает, заметив пустое место, где должна быть моя рука, — прежде скрытое плащом. Замирает. «Вы — Катен».
«А это моя мать, Секст Релуция Телимус. Как указано в наших документах.» Я беру инициативу в свои руки; Релуция довольна стоять в стороне и невозмутимо улыбаться. Мой спокойный ответ скрывает огромный политический капитал,
