поминки старались собраться всем миром. А поразмыслив, иначе как гибелью пропажу купцов никто объяснить не мог: исчезли все пятеро, разом. Побросали вещи и, главное, корабль с товарами. День-другой мужиков поискали, даже пускали собак. Но те, словно сговорившись, вели к стороне двора, где стояло пепелище от бани, и принимались скулить. Старая Лая, поддавшись любопытству, что родилось вперёд неё, раскидала угли и нашла погнутые железные обереги. Такие, каких на жабьем острове не водилось, – для лихой удачи, счастья в битве и чтобы Хозяйка Тени слепла. Первак, конечно, строго-настрого запретил рассказывать об том, но уже к вечеру новость знал весь жабий остров. Пришлось старосте сочинять, мол, перебрали дорогие гости с брагой, угорели в баньке, а там и красный петух не дремал, сам выскочил. Поверили немногие, да оно и врал Первак плохо. Однако же п
омины назначили. К тому ж, от торгашей осталась уйма добра, и у каждого из яровчан хоть раз, а проскользнула нехорошая мысль: надо же поделить! Ждали, что скажет староста, а того важнее – Шулла.
Поминать чужаков там же, где спишь, детей родишь и хлеб печёшь – последнее дело. Потому собрались за околицей. На траве расстелили большое белое полотно, на него ставили кушанья. Принесли кто чем богат: кузнец с Залавой, уже обручившиеся, сыру и творога. Им, к свадебке готовящимся, жадничать никак не можно. Старая Лая, бурча, что ныне молодёжь не ведает, что важно, что нет, сварила пророщенные зёрна пшеницы с ягодами – кушанье для мёртвых, не для живых. Староста… то есть, жена его, конечно, напекла пирогов, а Первак всё проверял, чтобы лежали румяными бочками наружу – заглядение! Прочий люд, кто не желал хвастать, стыдился, что достатка в доме нет, или просто пожадничал, ставил кушания сразу в лукошках и корзинках, прикрытые. Их достанут позже, не разбирая, где чьё, но обсуждать и гадать, кто всех меньше потратился, будут ещё долго. Корзина Ирги тоже стояла на полотне. В ней, плотно завёрнутое в листья и присыпанное опилками, ждало своего часа особое угощение.
Старухи причитали, разминая голоса: скоро им предстояло исполнить плакальную. Лая нет-нет, а доставала из рукава флягу и прикладывалась к горлышку, и тогда товарки принимались голосить вдвое старательнее в ожидании своей очереди.
– Здравствуй, Ирга!
– И тебе не хворать. Язык как? Зажил?
Залава, долго мявшаяся и рассуждавшая, подходить ли к колдовке, тут же пожалела о содеянном, но деваться было некуда.
– Не болит, тебе за то спасибо.
– И за то, что заболел – тоже, – фыркнула рыжуха.
Залава открыла было рот – привычно обозвать ершистого кукушонка, но захлопнула его.
«Это перестарка Иргу хулить было можно, с колдовкой связываться боится», – подумала рыжуха.
Однако же ошиблась. С другим подошла Залава.
– Я прежде много дурного о тебе говорила, – низко склонила голову она. – Немудрено, что теперь ты от меня только зла ждёшь.
Ирга задрала нос.
– Ничего я от тебя не жду. Вот ещё!
На это Залава не ответила тоже. Теперь-то ей ведомо, что такое типун на языке!
– Поделом мне. Но, когда беда случилось, ты ни меня, ни Буяна не бросила. И за то я век тебе благодарна буду!
Залава отошла на шажок, чтобы все разглядели, что делает, и низко поклонилась.
– В прошлый раз я тебе от отчаяния кланялась, – сказала она. – Нынче от благодарности. Тем, что мы с Буяном свадебку играем, я тебе обязана. И хочу, чтобы ты с нами гуляла и радовалась, когда срок придёт. И ещё… вот…
Заневестившись, яровчанки вплетали в косы цветные ленты. Не забыла обычай и Залава. Одну из лент – белую – она вынула из волос и протянула Ирге.
– Пусть меж нами мир будет. Не держи зла.
Ирга поглядела на ленту, на полотно с яствами, такое же белоснежное, и к горлу у неё подкатила горечь.
– Зла не держу, – сказала она. – Но и ленты не приму. Я всё правильно сделала и об том не жалею. Но… не по-доброму.
– Нелегко с тобой, Ирга. Одно слово…
Рыжуха посмотрела на неё уверенно и прямо и впервые, пожалуй, без злости. Она подсказала:
– Кукушонок?
Залава покачала головой.
– Колдовка.
Маленько в стороне стояли Василёк с женой. Новоявленный отец с гордостью держал в охапке плетёнку с младенцем, накрытую тонкой тряпицей – чтоб не подглядел кто и не сглазил. Звенигласка не отходила от них ни на шаг, но брать сына сама не решалась. Она то протягивала к корзине руку – поправить накидку, то отдёргивала её, словно ожёгшись. Но от Соколка уже не отворачивалась, хоть и стояла ровно на углях раскалённых. Немудрено! Каково наблюдать, как чествуют твоих мучителей, как возносят требы богам, дабы путь их в Тень был короток и чист? Ей бы плюнуть и уйти… Да нельзя! Спросят ведь тогда, что да как. Придётся сказывать. И старосте, и Васильку. А что того хуже – самой вспоминать. И насильников, и колдовку, сжёгшую их в бане заживо. Ну да ничего, пусть трясётся да за мужа прячется. Ирга заместо Звенигласки плюнет на дорожку незваным гостям.
Молодых родителей к общему столу, тем паче поминальному, не пустили бы, да они и не рвались. Так, яств от своей избы занесли. Всякому ведь известно: вместе с поминальной пищей пропадают и невзгоды из семьи, потому каждый норовил хоть чем поделиться. Ирга махнула брату издали, тот кивнул в ответ. На том бы и кончили, да вскоре подошёл к Васильку Змеелов. Что всего больше Иргу удивило, говорили они мирно и вроде даже друг дружке улыбнулись. Беда! Когда же Змеелов потянулся откинуть полог в люльке, а Вас напрягся, готовясь отказать, Ирга не выдержала и двинулась к ним.
– Что, колдун, дома не кормят, так ты побираться по чужим людям пошёл? – фыркнула Ирга.
Хотелось задеть его, уколоть побольнее, как уколол её он там, возле бани. Небось сразу забыл бы про змеевицу-Звенигласку и уж точно не стал рассматривать змеёныша-Соколка. Вышло по её: колдун сжал в тонкую линию губы и уставился на Иргу. Да так уставился, что девка сразу вспомнила его ласки прошлой ночью! Но не из робких была колдовка. Хочешь глядеть – гляди! Она расправила плечи и вскинула подбородок. Вот не зря забрала из дома брата нарядную одёжу! Всё пригодилось: и праздничный передник, и вышитые наручи, и очелье! Сарафан облегал тонкий стан, Дневное светило рыжими лучами трогало бисерный узор. Сапожки вот только мешались. Привычная бегать босой, колдовка с трудом стояла на каблуках, а грубая кожа тёрла пятки. Но Змеелов глядел так жадно
