– Уна!
Все они глядели на Квайра, никто – на Королеву, хотя та и выкрикнула имя подруги.
Квайр ответил улыбкой девочке, что вызволила узников, коих – обоих – изначально выманила к нему.
– Твое вожделение вероломства развилось даже более, чем я полагал, юная Алис. Так ученик ищет превзойти учителя.
– Всегда охоться на крупнейшую дичь. – Алис Вьюрк задорно смеялась ему в лицо. Ни тени ехидства ни в ней, ни в нем.
За ним восставала Королева.
– Уна!
Квайр был почти весел.
– Альбион спасен! Альбион спасен! А гнусные планы Арабии все спутаны! – Он продолжал оттанцовывать назад, ища побега.
Они, грозя ему, двинулись в Палату Аудиенций.
– Уна!
Графиня Скайская запнулась, потом присела пред Королевой в реверансе.
– Ваше Величество. Алис Вьюрк явилась свидетельствовать против своего господина…
– Ты поверишь хоть слову сей распутницы, да? – возопил Квайр сатирически, отбрасывая за спину плащ, дабы обнажить меч. Он по-прежнему носил алый кушак, уступку страсти. – Какие же у вас двоих доказательства? – Нож вылетел на свободу. – Вы когда-либо меня видели?
Он знал, что не видели. Он был осторожен, скрывался за капюшоном. Но точно так же он знал, что обречен.
– Сир Томас! – Королева возликовала, узнавая в конце концов старшего Жакотта. Она развернулась к сиру Орландо: – Гонца, немедля, в Кент. И другого в Портсмут.
– Уже, Ваше Величество, – сказал Хоз. Он пошел на Квайра, что был у двери, коя вела его в его ведомство, в покои Монфалькона. – Мы избавлены от войны. Но теперь мы должны избавить себя от Квайра. Раз и навсегда.
– Ура! – воскликнул капитан, вытягивая из-за пояса сомбреро, топорща перья и надевая шляпу. – Добродетель торжествует, а бедный Квайр осужден, опозорен, отставлен!
Поцелуй, послан по воздуху недоуменной Глориане, казался искренним. Квайр шмыгнул за портьеру. Хлопнула дверь. Сир Орландо Хоз и Убаша-хан ринулись следом, призывая других на помощь. Квайр щелкнул замком.
Наконец вломившись в покои, они не узрели ничего, кроме слабого огня за решеткой, и кружились в осеннем свете пылинки, как если бы Квайр, злокозненный дух, был экзорцирован полностью.
Глава Тридцать Третья,
В Коей Королева Глориана и Уна, Графиня Скайская, Обозревают Прошлое
– Я не ощущаю вины, – молвила Глориана уныло, – и думаю, что и не должна. Но, выходит, чувство – сильное чувство – из меня ушло. Сераль превращался в музей несбывшихся чаяний. Мои дети… – Она вздохнула. – Я никогда толком не осознавала себя, Уна.
Графиня Скайская, в увесистом костюме для путешествий, взяла подругу за руку. Они были одни в Покое Уединения. Глориана облачилась в темные цвета, дабы соответствовать теням поздней осени. Снаружи моросило.
Королева отвечала подруге:
– Но ты восстановилась, Уна, нет?
– Если честно, – сказала та, – я отчасти разделяю твою дилемму, ибо знаю, что должна была испытать больший ужас. Однако же в моем заточении было нечто успокоительное. С меня снялась всякая ответственность. И сир Томас Жакотт, раз уяснив, что я ему друг, оказался добрым товарищем. Мы подолгу беседовали. Нас погребли столь глубоко и побег был столь немыслим, что можно было выбирать любые темы из множества. То был, во многих отношениях, выходной. Для склонных к фатализму, во всяком случае.
– Но ты ведь останешься при Дворе?
– Я могу возвратиться. Но не тотчас же. Мне потребен воздух Ская.
– И ты возьмешь Убаша-хана с собой?
– В качестве гостя. – Уна улыбнулась. – Он безбрачен, сказал он мне. Обет.
– Аха. Обет. – Она отдалилась.
– Ты все чахнешь по Квайру?
– Он изменник.
– Жакотт так не считает. Жакотт придерживается мнения, что он пал жертвой лорда Монфалькона.
Глориана пожала плечами:
– Что ж, оба уже исчезли.
– Я не таю на него зла, – сказала Уна. – Ибо ты, Глориана, так его любишь.
– Я не люблю ничего.
– Ты любишь Альбион.
– Я люблю себя. То и другое – одно. – Ее тон не был горек. Хуже того: он был безнадежен.
Уна колебалась.
– Я останусь. Если ты полагаешь…
Глориана покачала огромной головой.
– Езжай на Скай со своим татарином. – Она сдвинулась с места, как похоронный барк, дабы встать у окна, изгоняя из комнаты свет. – Ты рисковала жизнью ради Державы. Я не дам тебе рисковать душой ради ее символа.
– Ах, Глориана!
Подруги обнялись. Уна заплакала, но не было слез в хладных очах Королевы.
Глава Тридцать Четвертая,
В Коей Прошлое Всплывает Вновь и Старые Враги Кладут Конец Своей Распре
Альбион, поскольку война была избыта и арабийский флот рассеялся еще прежде встречи с Томом Ффинном и Жакоттами, вновь познал оптимизм, и наконец возродилось Рыцарство. Королева строила планы Странствия, сожалея лишь о том, что ей не может содействовать графиня Скайская. Сир Орландо Хоз сделал предложение Алис Вьюрк и получил согласие. Ныне, когда Квайрово влияние улетучилось, он обнаружил в ней невинность. Сира Амадиса Хлебороба с женой пригласили во дворец, и те, явившись, приняли формальные контробвинения, хотя основной целью Королевы было предложить сиру Амадису должность Канцлера, а с нею и эрлство. Тот же упросил дозволить ему вернуться в Кент. Он сказал, что утратил вкус к государствоуправлению. И Глориана познала одиночество, равного коему не ведала никогда, и всякую ночь чахла по злодейскому своему любовнику, и голос ее разносился по опустевшим туннелям и склепам сокрытого дворца, покинутому сералю, и слышны были ее рыдания; но никогда не упоминала она имени возлюбленного, даже там, во тьме балдахина. Осень день за днем делалась холоднее, но год по-прежнему был неестественно тепел. Татария оттянулась от границ с иноземьем. Короля Касимира переизбрали королем Полония. Леди Яси Акуя, потеряв надежду на Убаша-хана, возвернулась в Ниппонию. Гассан аль-Джиафар был принят как жених принцессой Софией, сестрой Рудольфа Богемского, а лорд Шаарьяр был вызван в Арабию для экзекуции и явно удручился, когда приговор отменили. Последние листья ниспадали с деревьев и сугробами возлежали на тропах. Сир Орландо Хоз был сделан Канцлером, главой Тайного Совета, адмирал же Ффинн стал заодно с ним главным советником Королевы. Мастер Галлимари и мастер Толчерд представили еще одно популярное зрелище, на большом дворе, Механической Харлекинады, посещенное Королевой, аристократами и простолюдинами. Сир Эрнест Уэлдрейк предложил в плаксивых виршах руку и сердце леди Блудд, коя пьяно и рьяно приняла предложение. Гермистонский тан, неосознанно подбивший лорда Монфалькона на последнее мщение, исчез в ревущем шаре мастера Толчерда и более в Альбион не возвращался. Доктор Ди оставался в своих апартаментах, противясь визитам даже самой Королевы. Его эксперименты, сказал он, имеют первостепенную ценность и не могут быть узримы несведущими. Его ублажили, хотя к нынешнему моменту считали вконец рехнувшимся. Множились гипотезы о судьбе Монфалькона, коего большинство полагало наложившим на себя руки, и Квайра, что очевидно скрылся через Паучью дверь и влился в полусвет прежде, чем сбежать за кордон. Королева обходила обоих безмолвием. Графиня Скайская, как и обещала, ничего не сказала о Квайре и отказалась его обвинить. Сир Томас Жакотт не отступался от убеждения, что злодеем, бросившим его в темницу, был Монфалькон. Сир Орландо Хоз хранил молчание по двум резонам: он был от природы тактичен и должен был защищать репутацию невесты. Джозайя Патер эмигрировал в Мавретанию.
Двор возродился в прежнем веселии, и Глориана председательствовала над ним изящно и достойно, пусть смех ее всегда был всего лишь вежлив, а улыбки, весьма редкие, не более чем тоскливы. Она оставалась любима так же, как была любима всегда, но казалось, что страсть, некогда гнавшая ее к радостям плоти, ныне испарилась. Она преобразилась в богиню, почти живую статую, прочный, добрый символ Державы. Она заимела привычку гулять ночами в своих садах, без сопровождения, и проводила немало времени в лабиринте, исходив его вдоль и поперек, так что он сделался ей абсолютно ведом. И все-таки она в нем разве что не жила. По временам слуги, выглядывая из окон, наблюдали в лунном сиянии ее бестелесные голову и плечи, что дрейфовали, точно левитируя, над верхами тисовых изгородей.
