неинтересно происходящее вокруг.
Талли узнала его сразу. Джастин. Когда-то, кажется, в другой жизни, она любила украдкой наблюдать за ним на тренировках, особенно за тем, как вздрагивала маленькая, тёмная родинка под его левым глазом, когда он смеялся. Он всегда казался ей безрассудным, ветреным и невероятно живым. В нём было что-то яркое, притягательное. Даже его последняя безумная выходка во время инициации вызывала не осуждение, а смутное уважение и лёгкую зависть — на такую дерзость она сама никогда бы не отважилась.
— Привет, — тихо, почти шёпотом произнесла она, уже не надеясь на ответ и готовясь к привычному молчанию. За последние дни воины в лучшем случае кивали ей, чаще просто отводили взгляд или делали вид, что не замечают, будто она стала невидимой. В первый раз, когда её попытались не пустить к Мелиссе, она устроила такую яростную сцену, что теперь охрана молча, с каменными лицами уступала дорогу, но никто не утруждал себя даже вежливостью, и всё же:
— Привет, — лениво, но без тени презрения или осуждения ответил он, не меняя позы.
Её глаза от удивления широко раскрылись. Джастин заметил эту реакцию и едва заметно, одним уголком губ усмехнулся. Затем его взгляд скользнул к высокому мужчине в местной одежде, с загорелым, обветренным лицом и внимательными, острыми глазами. Он посмотрел на их крепко переплетённые пальцы, и, казалось, мгновенно всё понял. Впрочем, все в крепости уже давно знали. Слухи о её связи с чужеземцем распространялись быстрее ветра, обрастая нелепыми и злыми подробностями. Джастин отступил на шаг от двери, пропуская их дальше.
Талли уже тянулась к дверной ручке, но, не дотронувшись до холодного металла, замерла. Пальцы зависли в воздухе, а её взгляд медленно, вопросительно вернулся к нему, к его спокойному, слегка насмешливому лицу.
— Почему? — тихо, почти беззвучно спросила она, не отрывая глаз, желая понять.
Их взгляды встретились и на мгновение сцепились. Голубые глаза, такие же светлые, как у неё, но другие, более молодые, дерзкие и полные нерастраченной энергии и жажды силы. Он взрослел не по дням, а по часам, и она это отчётливо видела. О нём уже шептались в коридорах, говорили, что он чувствует пульсацию Хаоса.
— Что «почему»? — переспросил Джастин, играя с ней.
— Ты знаешь, — настаивала она, не моргнув.
Он усмехнулся уже открыто, почесал затылок и слегка склонил голову набок, будто решая в уме, стоит ли тратить силы на откровенность или лучше отшутиться.
— Я не из тех, кто станет осуждать человека за его выбор. Даже если этот выбор всем кажется ошибкой. И тебе, — он посмотрел прямо на неё, — не стоит слушать никого.
— Может быть… может быть, ты прав, — неуверенно проговорила она.
— Я всегда прав, — с лёгкой, бесшабашной ухмылкой ответил он, и в его глазах сверкнул знакомый озорной огонёк. Сунув руку за пояс, Джастин достал из потёртой, кожаной сумки засушенный лист мяты и, словно беззаботный пастух на привале, сунул его в рот. Он жевал медленно, с довольной усмешкой, наблюдая за её реакцией искоса.
Талли неожиданно для себя звонко засмеялась, казалось, впервые за эти дни. Этот звук прозвучал странно в этом мрачном коридоре.
— А ты заносчив, как о тебе и говорят, — сказала она, уже без тени обиды.
Джастин сверкнул ровными, белыми зубами в широкой улыбке и подмигнул ей, как старому
