вину, особенно зная, как сильно Бернар привязался к старому книготорговцу, и зная про его обещание помочь ей, вытащить её из этого проклятого Дома Роз.
— О-они мне у-угрожали... — её голосок, постоянно прерываемый судорожными, захлёбывающимися всхлипами, был едва слышен, — они... они сказали, что убьют мою маленькую сестру... если я... если я не скажу...
Бернар издал низкий, протяжный, горловой рык — вот она, наконец, та самая правда, которой он боялся больше всего на свете, и она, как раскалённый докрасна нож, вошла ему прямо в грудь, в самое сердце, и там, внутри, медленно, с каким-то наслаждением развернулась, разрывая всё на части, на мелкие, кровавые, бессвязные клочья, от которых уже не было спасения.
«Она предала меня! Моя Астра…»
— Я бы спас её! — его голос вдруг превратился в ядовитый, шипящий шёпот, и он сам не узнавал его, не узнавал этот чужой, страшный, змеиный звук, что выползал из его горла, дрожа не от страха, а от той ярости, что неудержимо поднималась из самой глубины его существа и грозила вот-вот вырваться наружу, сметая всё на своём пути, — я бы нашёл её, слышишь?! Я бы перевернул весь этот проклятый город! Её бы никто не посмел тронуть, никто, слышишь?!
Раздался оглушительный удар, от которого содрогнулась вся комната, задрожали стёкла в тонких оконных рамах, — его сжатый кулак со всей силой врезался в стену, и массивная деревянная панель жалобно застонала, оставив после себя широкую, глубокую трещину, что зияла теперь на гладкой, дорогой поверхности. Хаос, что бушевал сейчас внутри него, настойчиво требовал выхода, требовал немедленного разрушения, крика, крови, и лишь эта острая, пронзительная физическая боль могла хоть на миг вернуть ему ускользающий контроль над собой, но привычной, отрезвляющей боли не последовало, только странное, пугающее онемение разлилось по пальцам, по кисти, по руке, словно она больше не принадлежала ему. И в самой глубокой, потаённой, чёрной бездне его измученного сознания что-то заворочалось, зашевелилось, наконец проснулось окончательно, сбросив с себя последние оковы. Та самая древняя, первородная Тьма, что дремала там долгие годы, терпеливо ожидая своего часа, теперь довольно, сыто потянулась и сладко, убедительно, проникновенно зашептала прямо в самое сердце: «Она убила его... Это её рук дело, её вина... Она выбрала чужую кровь вместо твоей верности, вместо вашей любви... Она всё предала, всё, что у вас было...»
Тьма медленно подступала всё ближе, осторожно, ласково обволакивая его воспалённый, обессиленный разум своими холодными, убаюкивающими, мягкими пальцами, нашёптывая на ухо простые, такие соблазнительные решения — месть, гнев, разрушение всего вокруг, и она, Тьма, отлично знала, что его сопротивление, его отчаянная борьба тают с каждой секундой, с каждой новой предательской слезой, что катится по смуглой щеке, с каждым её жалким, лживым словом, и что рано или поздно, неизбежно он всё равно сдастся, устанет бороться, и тогда её воля наконец станет его волей, её
