насквозь, будто острый, отточенный кинжал, вошёл прямо в сердце, и оно звучало сейчас не так, как раньше, совсем не так — в нём не было больше ни привычного тепла, ни той ласковой, бережной нежности, что заставляла её сладко таять и верить в лучшее, теперь в этом одном единственном, коротком звуке жила только одна огромная боль и то последнее, почти погасшее, отчаянное желание верить, что всё это — лишь ошибка, дурной, затянувшийся сон, от которого можно проснуться. Она почувствовала, как предательские, обжигающие слёзы, против её воли, навернулись на глаза, мгновенно застилая весь мир вокруг мутной, расплывчатой пеленой, в горле пересохло, стало нечем дышать, и она, резко вскинув голову, вцепилась в него своим полным безграничной мольбы и отчаяния взглядом огромных, миндалевидных, тёмных глаз. Он был сломлен, она видела это с первого же взгляда, видела каждую чёрточку его лица: как глубоко сдвинулись его густые, светлые брови, образуя на переносице суровую складку, как его тонкие, бледные губы сжались в одну сплошную, белую от напряжения линию, а острые, красивые скулы резко, хищно очертились, как в его почерневшем взгляде бушевала та самая, неистовая буря, что вот-вот должна была обрушиться на неё всей своей тяжестью. Она хотела что-то сказать, лихорадочно приоткрыла рот, чтобы выдохнуть хоть какое-то жалкое оправдание, хриплую мольбу о прощении, но все слова разом застряли в пересохшем, сведённом судорогой горле.
— Они убили его… — прошептал он едва слышно, и в его низком, надорванном голосе впервые, наконец, отчётливо зазвучала та самая, неконтролируемая, невыносимая дрожь, что так долго копилась внутри, не находя выхода, — убили того… кто обещал тебе помочь…
Каждое его слово обжигало сухие, потрескавшиеся губы, с глухим стуком падая в звенящей тишине маленькой комнаты с тяжестью огромного молота, бьющего по раскалённой наковальне, а перед его воспалённым, мутным внутренним взором снова и снова, невыносимо ярко, вставали безжизненные, остекленевшие глаза Саймона, его последний, едва слышный, прощальный шёпот:«Сынок…».
— Они убили Саймона! — его голос наконец сорвался, не выдержав, и перешёл в отчаянный крик.
Астра вздрогнула, сжалась, её тонкие, хрупкие плечи инстинктивно поднялись вверх, пытаясь спрятаться, стать маленькой, незаметной, ноги окончательно подкосились, и она безвольно рухнула на пол, прямо на острые, колючие щепки от разбитой пиалы, что глубоко, до крови впились в её нежную кожу. Она зарыдала, громко, навзрыд, не в силах больше сдерживаться, горькие, обжигающие слёзы хлынули бурным, неудержимым потоком по её бледному, осунувшемуся, мокрому лицу, тяжело капая на тёмное, холодное дерево пола, она захлёбывалась этими слезами, давилась собственными, душащими её рыданиями, но никак не могла остановиться, не могла перестать, не могла найти в себе силы вымолвить хоть одно слово оправдания, хоть один жалкий, бесполезный довод, потому что прекрасно, всем сердцем понимала — ничто, абсолютно ничто в этом мире не могло теперь искупить её непростительную
