слышал в детстве, но тогда они не значили для меня ничего. Сейчас каждое слово врезалось в сознание, запечатываясь там навеки.
Он спросил нас о согласии. Мы ответили — я твёрдо, она тихо, но также твёрдо.
— Клянёшься ли ты, Адриан, быть верным Лии до конца дней своих, даже когда дни сочтутся, и Луна призовёт тебя в свои чертоги?
— Клянусь.
— Клянёшься ли ты, Лия, быть верной Адриану до конца дней своих, даже когда дни сочтутся, и Луна призовёт тебя в свои чертоги?
— Клянусь.
Я достал браслет. Тонкая цепочка блеснула в свете свечей, камень илллюма вспыхнул — будто отозвался на наши слова.
— Прими дар Вечности, — сказал служитель.
Я надел браслет на её запястье. Металл коснулся кожи — и в следующее мгновение цепочка дрогнула, обвилась вокруг руки, стала тоньше, прозрачнее, а потом просто… исчезла. Слилась с кожей. Осталась только крошечная золотая искра илллюма, которая пульсировала в такт её сердцу.
Она ахнула, потрогала запястье.
— Я чувствую его, — прошептала она. — Он тёплый.
— Это клятва, — сказал я. — Она теперь внутри тебя.
В этот момент свечи вокруг нас вспыхнули ярче. Пламя взметнулось вверх, отделяя нас от всего мира, и я почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Тело начало меняться — не по моей воле, а по воле ритуала.
Оборот принудительный. Болезненный. Но быстрый.
Мы обернулись волками одновременно.
Я стоял на четырёх лапах, и она стояла напротив — чёрная, изящная, с золотыми глазами. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовал её запах так остро, как никогда раньше. Он пронизывал меня насквозь, становился частью меня.
Она завыла — высоко, чисто, радостно. Я подхватил. Наши голоса слились, разнеслись по горам, и где-то внизу, в городе, другие волки замерли, прислушиваясь.
А потом мы ринулись наружу.
Мы бежали по лесу — две тени, два чёрных ветра. Она уворачивалась, я настигал. Она дразнила, я терпел. Игра длилась часами, мы пересекли несколько хребтов, спустились в долину, поднялись снова. Луна вела нас, снег искрился под лапами, а в груди горел огонь — чистый, первобытный, неутолимый.
Но к концу этой дикой погони я почувствовал, как силы иссякают. Не только мои — её тоже. Мы бежали всё медленнее, дыхание сбивалось, а внизу живота нарастал жар, требовательный, нестерпимый. Ритуал заканчивался — и начиналось то, ради чего он и задуман.
Мы примчались домой на последнем дыхании. Обернулись одновременно, у порога, и я увидел, как её трясёт.
— Лия? — я подхватил её, чувствуя, как её кожа горит огнём. — Лия, что с тобой?
Она не отвечала, только дрожала, прижимаясь ко мне. Её дыхание стало частым, поверхностным, глаза затуманились. Я занёс её в спальню, уложил на кровать, начал обтирать влажными полотенцами, но жар не спадал. Она была горячей, как печь, и каждый раз, когда я проводил тканью по её телу, она выгибалась и тихо стонала.
— Адриан, — прошептала она, когда я уже всерьёз обдумывал вызвать бригаду врачей. — Мне поможет только ты.
Она потянула меня за руку, притягивая ближе. Её пальцы вцепились в мою рубашку, и я почувствовал, как её запах ударил в нос — сладкий, терпкий, пьянящий. Он усилился в сотню раз, застилая разум, превращая мысли в один сплошной позыв. Всё, что было до — ожидание, боль, чистота — сгорело в этом огне.
Я не стал бороться.
Я вошёл в неё медленно, чувствуя, как её тело принимает меня, как мышцы сжимаются, как она выгибается навстречу. Она была горячей, влажной, невероятно ладной. Каждый толчок отдавался в голове искрой, каждый её стон — вспышкой перед глазами. Я целовал её плечи, шею, губы, вдыхал её запах, и он становился только сильнее, пьянил, лишал воли.
— Не останавливайся, — прошептала она, и я не мог ей отказать.
Мы не замечали времени. Дни сменяли друг друга, а мы оставались в постели — ели, спали, любили. Снова и снова. Её запах пропитал всё вокруг — простыни, стены, воздух. Снаружи, за дверями, даже самые смелые оборотни обходили наш дом стороной, боясь приблизиться. Этот запах говорил им: «Здесь идёт священный ритуал единения. Не мешай».
На седьмой день она проснулась с улыбкой на губах.
— Привет, — прошептала охрипшим голосом.
— Привет, — ответил я.
Мы лежали, переплетённые, уставшие, счастливые. За окном вставало солнце, снег искрился, а на её запястье пульсировала золотая искра — знак того, что отныне мы принадлежим только друг другу.
Навсегда.
Глава 38. Выход
Лия
Окончательно мы очнулись от пьянящего влечения друг к другу лишь на восьмой день.
Не сразу, не резко — как будто кто-то медленно убавлял громкость зова, возвращая нас к реальности. Сначала голод — зверский, нестерпимый, такой, что желудок сводило спазмами. Потом осознание, что мы оба голые, от нас разит так, что даже мне самой стало неловко. Я зарылась лицом в подушку и застонала.
— Ты как? — раздался хриплый, сонный голос Адриана.
— Жить можно, — пробормотала я. — Есть. Мыться, а потом сгореть от стыда.
Он усмехнулся, потянулся, и я почувствовала, как его рука скользнула по моей спине.
— Стыд оставили ещё в прошлой жизни, задолго до ритуала. А вот еда, единственный мой стимул сейчас.
Он поднялся, натянул домашние штаны и ушёл на кухню. Я слышала, как он гремит посудой, как звонит кому-то и заказывает еду — много, очень много. Потом вернулся со стаканом в руках.
— Пей. Потом в душ.
Я послушно выпила, чувствуя, как вода растекается по пересохшему горлу. И мы отправились в душ вместе — долго стояли под горячими струями, прижимаясь друг к другу, не говоря ни слова. Он мыл меня, я — его. Медленно, бережно, будто заново знакомясь с каждым сантиметром кожи.
— Я люблю тебя, — сказала я ему в грудь.
— Знаю и благодарю за эту любовь, — ответил он.
И я чувствовала это — по нашим каналам связи, которые теперь пульсировали так ярко, что у меня буквально кружилась голова.
Когда еда приехала, мы набросились на неё как звери. Я съела две тарелки супа, потом третью, потом ещё мяса, и салат напоследок. Адриан смотрел на меня с лёгким ужасом и одновременно с облегчением.
— Ты ешь за троих, — заметил он.
— Я голодная! — огрызнулась, не отрываясь от тарелки.
Он рассмеялся в голос, так смачно,
