Смотри на меня. Всё будет хорошо.
Она послушалась — и в её глазах была боль, но не паника. Только доверие.
— Я знаю, — прошептала она. — Но мне страшно.
Я поцеловал её в лоб, помог подняться и опереться на меня, повёл к выходу осторожно, как стеклянный сосуд. Мы шли к машине, медленно, маленькими шажками. Я держал её за руку, чувствуя, как она сжимает мою ладонь и напрягается во время очередной схватки.
— Всё, — шептал я. — Всё хорошо, я здесь, мы справимся.
Для кого были эти слова, я и сам не знаю. Скорее даже для меня, ведь во мне паники было больше. Я уложил её на заднее сиденье, сам сел за руль. До больницы было пятнадцать минут. Целых пятнадцать минут.
— Не гони, — сказала она тихо. — Мы успеем.
Я кивнул, но скорость не сбавил.
В больнице нас уже ждали.
Мы договорились с врачом заранее, ещё месяц назад, оплатили отдельную палату. Главный перинатальный центр города, лучшие специалисты. Я не хотел рисковать.
Лию уложили на каталку, обернули вокруг живота какую-то ленту с датчиками. Я шёл рядом, держал за руку.
— Я буду с тобой, — сказал я, когда медсёстры начали готовить её к родам.
— Нет, — ответила она твёрдо.
Я замер.
— Что значит «нет»?
— Адриан, — она посмотрела мне в глаза, и я увидел в них не каприз, а мольбу. — Если ты будешь рядом, я утону в жалости к себе. Я буду смотреть на тебя и думать, какая я несчастная, как мне больно, как тяжело. Я не смогу собраться. А без тебя… без тебя мне придётся собраться и сделать это.
Я хотел возразить. Хотел сказать, что ни за что не оставлю её, что буду рядом, что готов успокаивать и подбадривать. Но я видел её глаза. Она не просила — она умоляла.
— Хорошо, — сказал я глухо. — Я буду в коридоре.
Она кивнула, и медсёстры увезли её в родовую.
Дверь закрылась.
Я остался один.
Следующие шесть часов стали самыми долгими в моей жизни.
Я ходил по коридору туда-обратно. Сначала медленно, потом быстрее. Сёстры шарахались, врачи обходили стороной. Я не обращал на них внимания.
Я слышал её.
Стены не могли заглушить её голос. Она кричала — негромко, сдержанно, но я слышал каждую ноту. Я чувствовал её дыхание по нашей связи, ощущал боль, которая разрывала её, и замирание сердца во время схваток.
Несколько раз я почти решился выломать эту чёртову дверь, что разделяла нас. Но каждый раз останавливался.
Она просила. Она сказала, что справится. И я верил ей.
В какой-то момент я прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза.
Начал молиться Луне, но не закончил…
Потому что из-за двери донёсся звук.
Тонкий, писклявый, отчаянный крик.
Я замер. Сердце остановилось.
Мой ребёнок.
Мой ребёнок кричал. Он требовал, дышал, жил.
Я не помнил, как открылись двери. Как ко мне вышла медсестра, что она сказала. Она взяла меня за локоть и потянула внутрь.
Я шёл как во сне.
Палата была светлой, пахло кровью и стерильностью, но сквозь этот запах пробивался другой — сладкий, тёплый, невероятно родной.
Лия лежала на кровати, раскрасневшаяся, мокрая от пота, с тёмными кругами под глазами. Но счастливая, такая расслабленная.
На её груди лежал маленький свёрток.
Я подошёл ближе, и мир перестал существовать.
Он был крошечным. Красным, сморщенным, с кулачками, сжатыми у лица. Тёмный пушок на голове — в меня.
Он причмокивал губами, искал грудь.
— У нас мальчик, — сказала Лия тихо.
Мы решили не узнавать пол, хотели узнать на родах.
— Мальчик, — повторил я, как эхо.
Я протянул руку, осторожно, боясь. Большим пальцем провёл по его плечику, высвободившемуся из большеватой распашонки — крошечному, бархатистому, тёплому.
Настоящий. Мой. Наш.
Он был таким маленьким, что помещался на предплечье. Но в нём уже чувствовалась сила — не физическая, а какая-то глубинная, родовая.
Я наклонился, поцеловал Лию в губы. Она пахла всем сразу, слишком много врачей сновало вокруг, но новый, терпкий запах выбивался — я запомнил его, как материнский.
— Спасибо, — прошептал я. — Ты подарила мне вторую жизнь.
Она улыбнулась и устало прикрыла глаза.
— Мы ещё не выбрали имя, — сказала она.
— Выберем, — ответил я. — У нас есть время.
Медсёстры суетились вокруг, прибирались. Я стоял и смотрел на них — на свою жену и сына — и не мог наглядеться.
Он зевнул. Крошечный, беззвучный зевок, и я почувствовал, как у самого защипало в носу.
Нам дали два часа.
Два часа, которые я запомню на всю жизнь. Я сидел на краю кровати, держал Лию за руку, смотрел, как сын спит на её груди, прижимается к ней, ища тепло.
Потом медсестра подошла и мягко сказала:
— Альфа, вам пора. Мамочке нужно отдохнуть.
Я не хотел уходить. Я готов был сидеть здесь вечность.
— Иди, — прошептала Лия. — Мы никуда не денемся. Завтра приедешь.
Я поцеловал её в лоб, потом сына — в макушку. Он пах нами, чем-то невыразимо родным.
— Я люблю вас, — сказал я.
— И мы тебя, — ответила она.
Я вышел в коридор и прислонился к стене.
В отделении было тихо. Только где-то вдалеке плакал другой ребёнок, и сёстры переговаривались шёпотом.
Я достал телефон, набрал Сэма.
— Сын, — сказал я. — У меня сын.
— Поздравляю, Альфа, — ответил он. — Я уже знаю. Охрана доложила.
Я кивнул, повесил трубку.
Дома было пусто. Я прошёл в спальню, лёг на её половину, уткнулся лицом в подушку, пахнущую ею.
И закрыл глаза.
Перед внутренним взором всё ещё стоял он — маленький, красный, с кулачками у лица. Мой сын. Наша кровь. Подтверждение того, что мы есть, что мы были, что мы будем.
Я улыбнулся и провалился в сон без сновидений.
Конец
