вновь применили магию. Но теперь это было не ментальное вторжение, а полная блокировка тела. И не только моего. Священник пытался в очередной раз прочесть очищающую молитву, но сил на это у него не осталось.
Сквозь пелену паралича я увидел, как немцы бегут через пути. Быстро, слаженно. Если Дмитрич промедлит еще секунду, их будет уже не достать. Сапёр, не моргая, смотрел на меня. В его глазах плескалась паника. Он хотел нажать эту чертову кнопку.
Я прекрасно видел, как он напрягся. Даже лицо побурело от прилива крови. Но его палец не сдвинулся ни на миллиметр. Спасительная кнопка была так близко. И в то же время неимоверно далека. Палец сапёра неожиданно дрогнул, но до кнопки не достал. Немцы уже почти перебрались через пути, а мы не могли даже моргнуть.
[1] Команда «Фас!», используемая при дрессировке собак для атаки, происходит от немецкого глагола fassen (хватать, поймать, держать). Это повелительное наклонение (Imperativ) — Fass!(хватать!/держи!). Данный термин закрепился благодаря историческому влиянию немецкой школы дрессировки, особенно полицейских собак.
[2] Слоу-мо (slow-mo, от англ. slow motion — замедленное движение) — это эффект в видеосъемке и монтаже, при котором действие воспроизводится медленнее, чем в реальности.
Эпилог
Я бежал… Нет, не так — я нёсся сломя голову в предрассветных сумерках по заброшенному полю, сплошь заросшему высокой сорной травой. Её еще не огрубевшие зелёные стебли хлестали по коротким и широким голенищам немецких маршевых сапог мокрыми от росы плетьми. Они словно пытались меня остановить, запутав ноги.
Легкие горели, выворачиваясь наизнанку с каждым хриплым и судорожным вздохом. А в голове, болезненно раскалывая виски, стучалась одна-единственная мысль:
«Успеть, успеть, успеть! Кровь из носу, как надо успеть!»
Но я уже отчётливо понимал, что не успеваю. Не успеваю, и всё тут! Я на секунду оторвал глаза от земли, поднял голову и бросил мимолетный взгляд на восток. Небосвод, еще мгновение назад казавшийся бездонным черным бархатом, усеянным яркими звёздами, постепенно наливался кровавым заревом.
По самому краю горизонта проявилась алая кайма — восход уже близок, а до подготовленного убежища еще далеко. Проклятое солнце, чего ты так не вовремя? Не могло подождать еще минут десять-пятнадцать? Тогда бы я точно успел. А сейчас… Сейчас это начнётся!
Да, уже началось — я выхватил эти изменения периферическим зрением, самым краешком глаза. Просто бросил взгляд на свою руку, мелькающую туда-сюда в такт моему заполошному бегу. Это сложно не заметить, когда сквозь твою кожу, жилы и кости начинают проступать окружающие тебя предметы.
Сквозь собственную ладонь я видел эту чёртову траву, цепляющуюся за мои ноги, и комья сухой земли, разлетающиеся в пыль, когда я на них наступал. Я сжал пальцы в кулак, сильно — до хруста, пытаясь ощутить надежную плоть, но чувствовал лишь странную, нарастающую пустоту. Рука постепенно становилась призрачной, как оконное стекло, намоченное дождём.
Нет! Нет! Только не сейчас! Совсем немного осталось!
Но с каждым моим шагом неумолимо светлело. Алая кайма ширилась, заливая своим сиянием уже немалую часть ночного неба. А вскоре из-за горизонта показался ослепительно-огненный шар, медленно поднимающийся над землёй.
И с его первым лучом, ударившим мне прямо в лицо, я вскрикнул от досады: мои руки, выглядывающие из длинных рукавов вражеского кителя цвета фельдграу… Они… Они таяли прямо на моих глазах! Я поднял ладони перед собой и увидел, как сквозь них проступают очертания темных деревьев, растущих на самой границе грёбаного поля, которое я так и не смог пересечь.
Солнце поднималось слишком стремительно. Оно пожирало тени и заливало мир животворящим светом. Но для меня этот свет губителен — я уже видел, как контуры моих пальцев теряют очертания, постепенно растворяясь в воздухе. Руки больше не мои. Они — призрак, дым, оптический обман. У меня их больше нет. Я попытался потереть одну ладонь о другую, но не почувствовал уже ничего.
И в этот самый миг, когда я в ужасе пытался ощутить хоть что-то, хотя бы призрачное прикосновение собственных исчезающих ладоней друг к другу, моя правая нога подломилась. Не сломалась кость, не подвернулась ступня, не растянулись и не порвались мышцы — нога просто исчезла.
Я не успел даже вскрикнуть, как земля ушла из-под ног, и моё тело кубарем полетело вниз, в эту мокрую, хлещущую, теперь уже и по лицу, траву. Мир превратился в хаотичный калейдоскоп: перевернутое небо, несущаяся навстречу земля, мелькающие стебли травы. Я катился по полю, беспомощный, как сломанная кукла.
Сочный хруст поломанных стеблей отдавался в моих ушах. Сквозь стиснутые зубы, хрипя и задыхаясь, я выкрикивал самые грубые и отчаянные ругательства, какие только знал. Я материл это проклятое солнце, это бесконечное поле, этот мир, жестокую и несправедливую судьбу, которая обрекла меня на такие мучения. Хотя, виноват в этом был только я сам…
Какое-то время я еще катился по инерции, замечая, что штанины тоже пусты, как и рукава кителя. Они бессмысленно болтались, мотыляясь по ходу движения и накручиваясь на моё изуродованное тело. Эта картина была ужаснее любой боли, любой пытки — понимание того, что сейчас я беспомощен перед любой опасностью, почти как новорожденный младенец.
Инерция наконец иссякла, и я раскинулся на спине посреди бесхозного поля, беспомощно глядя в пронзительно-голубое утреннее небо. Я попытался поднять голову, чтобы осмотреться. Да хрен там — кругом одна трава! Мой взгляд метнулся по пути моего падения — и всё, что я сумел рассмотреть среди примятой травы — одинокий и никому не нужный сапог. Второй, наверное, остался еще дальше. А носков и вовсе след простыл.
— Ну, что я тебе говорил? — раздался у меня в голове бесплотный голос Агу. — Нужно было раньше валить! Ну, и чего мне теперь с тобой делать?
— А я знаю? — раздраженно ответил я, мучительно размышляя над тем, что мне делать дальше.
Ну, действительно, не мог же я бросить партизан, а сам свалить оттуда по-быстрому… Даже если бы я мог, а не был парализован вражеской магией, как и все остальные, я бы всё равно остался с ними и принял этот неравный бой. И пусть он стал бы для меня последним.
Воспоминание о недавних событиях вспыхнуло перед внутренним взором: мы — окаменевшие, немцы — стремительно приближаются. Рука Дмитрича над кнопкой — до спасения какие-то миллиметры. Но нажать её он не в состоянии. Чего только я не передумал в тот момент, глядя, как накатывает на нас вал вражеских солдат.
И вдруг, как помощь самих небес, перед глазами промелькнула
