удалось сделать значительный шаг вперед.
– Отец, я думаю, нужно обработать раны Тии, – осторожно вмешался мой папа, следя за настроением в комнате.
– Хм, да, это следует сделать. Можете идти.
Теперь, когда разрешение получено, нужно поскорее уносить ноги. Я уже собиралась взять отца за руку и уйти, но…
– А, подожди.
Дедушка окликнул меня.
Ну что опять?
– Фирентия, это твое? – спросил он, поднимая с пола упавший том.
Это был толстый сборник «Люди юга» – явно не детская и очень ценная книга. Я почувствовала укол совести: во-первых, я совсем забыла о ней, а во-вторых, знала, как дедушка относится к небрежному обращению с книгами. У меня не осталось иного выбора, кроме как явиться на суд с повинной. Дедушка видел, чем я избила того паршивца Велезака, поэтому оставалось только признаться.
– Да, мое… – ответила я, принимая том обеими руками. – Простите.
Дедушка бросил в мою сторону вопросительный взгляд.
Что это? Так ты не сердишься на меня?
– За что ты извиняешься?
– Ну, за то, что я плохо с ней обращалась. Ведь книги предназначены для передачи знаний, а не для того, чтобы бить людей, нет… то есть не для причинения вреда.
– А ведь совсем недавно ты говорила, что ни в чем не провинилась.
У него отличная память. Притворившись, что не понимаю его намека, я сказала:
– Если осознаешь вину, лучше сразу ее признать.
Дедушка, издав звук, похожий на смешок, обратился к отцу:
– Скорее отведи Фирентию к врачу.
В резиденции Ломбарди был собственный доктор. При поддержке семьи работала небольшая больница, где лечили людей, обучали учеников и проводили исследования.
– Хорошо.
Папа посмотрел на мои ноги и обнял меня. Для отца естественно было обнимать семилетнюю дочь, но мне, взрослой женщине, вернувшейся в детское тело, эти объятия казались непривычными и даже немного неловкими. Особенно от отца, которого я уже давно потеряла.
– Постойте, отец! Вы просто закроете глаза на этот инцидент?! После того, что Фирентия сотворила с Велезаком?! – Виз выкрикнул эти слова, с перекошенным от злости лицом. – Она должна ответить за содеянное!
Божечки, ну что за болван.
Я хотела уткнуться лицом в плечо папы, но сдержалась. Виз, как в прошлом, так и сейчас, совершенно не умел чувствовать атмосферу.
– Ты оспариваешь мое решение? – голос дедушки стал суровым.
– Нет, это не так…
– Виз.
– Да, отец.
– Мне стыдно за тебя, – сказал дедушка и вернулся в кабинет. Оставшийся в коридоре Виз скрежетал зубами, но ничего не мог поделать.
– Нам тоже пора, – отец, держа меня на руках, отвесил прощальный поклон.
Я думала, мы сразу уйдем, но, поравнявшись с Визом, отец на мгновение остановился:
– Брат, не слишком ли остро вы реагируете? Дети же просто играют.
– Пф-ху! – мне пришлось поспешно закрыть рот рукой. Каждый раз, когда Велезак издевался надо мной, дядя бросал подобного рода фразы, и сейчас ему ответили тем же.
– Ты… ты!.. – Виз был вне себя от ярости, но мой отец спокойно шел вперед.
Я обняла папу за шею и оглянулась в поисках Велезака. Когда наши взгляды встретились, его плечи дрогнули. Я тут же стерла улыбку с лица и по буквам произнесла одними губами: «У-ви-дим-ся поз-же». Притихший мальчишка вдруг громко разрыдался, но меня это не особо заботило, я просто наслаждалась моментом, уткнувшись в плечо отца, по которому так скучала.
Ах, папочка, ты так приятно пахнешь!
* * *
– Доктор О'Мейли, вы здесь?
Как я и предполагала, отец, не выпуская меня из своих объятий, пришел в больницу резиденции Ломбарди. Местное врачевание напоминало восточную медицину: лекари готовили отвары из трав и использовали их для лечения. Некоторые из них обладали особыми целительными способностями, словно священники из романов. Едва переступив порог небольшого здания, я почувствовала густой аромат лекарственных растений – его невозможно было спутать ни с чем другим.
– Доктор О'Мейли!
Лишь по стоящему здесь запаху становилось понятно, что доктор О'Мейли был специалистом старой закалки.
– Господин Галлахан, что привело вас ко мне? – из глубины коридора открылась дверь лаборатории, и появился доктор О’Мейли – высокий мужчина лет сорока с небольшим, от которого веяло добродушием.
– Фирентия поранилась, вы можете ее осмотреть?
После слов отца доктор перевел свой взгляд на меня. Обычно дети при подобных травмах громко плачут, но я смотрела совершенно равнодушно, что, вероятно, выглядело довольно странно.
– Боже, как же вы так поранились! – покачал головой врач, усаживая меня на стул. Осмотрев рану, он нахмурился – повреждение оказалось серьезнее, чем казалось на первый взгляд.
– Я упала, – ответила я, размышляя о том, почему эта рана так похожа на ту, что я получила в прошлой жизни.
– Возможно, останется шрам.
Как назло, это было то же место, что и в прошлой жизни, но тогда я поранилась, упав в саду в свой день рождения. Мне хотелось вырасти без единого шрама, но в итоге я заработала себе точно такое же увечье.
Отец выглядел крайне обеспокоенным, в отличие от меня, для которой главное было то, что кости целы.
– Ох… – должно быть, его расстроил тот факт, что останется шрам. Его большая рука нежно погладила меня по голове. Доктор О’Мейли с теплотой наблюдал за этой сценой, а затем достал особое целебное зелье и обработал мою рану.
– Госпожа, у вас точно больше ничего не болит? – спросил он уважительно. Впервые за долгое время я услышала такое обращение, и это вызвало у меня легкое смущение. А, точно. Вот каково это было при жизни отца. Я протянула доктору О'Мейли свою левую руку, которая беспокоила меня больше, чем колено.
– Здесь…
Врач, увидев мое опухшее запястье, невольно цокнул языком.
– Кто это сделал, Тия? – сердито спросил отец тихим голосом. Казалось, он собирался немедленно пойти к родителям обидчика. Но я ответила тем же спокойным тоном:
– Я упала.
– Тия… – позвал отец с ноткой расстройства в голосе. Я сделала вид, что ничего не слышу.
– Хм. Судя по степени отека, перелома нет, но все же рекомендую вам быть осторожной какое-то время, – заключил доктор.
В конце концов на мое запястье наложили толстую тугую повязку. Ее разрешалось ослаблять только во время купания, после чего нужно было накладывать новую. Доктор О’Мейли договорился навещать меня раз в несколько дней. Еще мне назначили горькое лекарство, которое нужно было принимать каждый день в течение месяца. Это было хуже всего, ведь я даже во взрослом возрасте ненавидела горькую пищу и чай. Я с недовольной миной держала пакет с лекарством, словно уже чувствовала всю его горечь во рту, отец же, окинув меня взглядом, обратился к врачу:
