Ознакомительная версия. Доступно 38 страниц из 253
Ниночка бросилась бежать по коридору, мама тихо рассмеялась вслед.
Потом Эльза бросила недокуренную сигарету в форточку. Она не хотела ссориться с дочкой, она хотела попроситься в лабораторию, поглядеть на этого Ивана. Иван был, по слухам, точной копией Ржевского в молодости. Но никто, кроме нее, Эльзы, не мог подтвердить этого — она единственная в институте знала Ржевского в молодости.
Еще не все потеряно. Эльза оглянулась. Коридор пуст. Она дошла до торцевой двери. «Лаборатория N1» — скромная черная дощечка. Ничего страшного — все знают, что у нее там работает дочь. Может быть, директору библиотеки надо сказать кое-что дочери.
Эльза подошла к двери, замерла возле нее, чтобы собраться с духом и открыть дверь простым и уверенным движением, как это делает человек, пришедший по делу. Толкнула.
Фалеева подняла голову и сказала:
— Здравствуйте, Эльза Александровна. А Ниночка убежала к директору. Что-нибудь передать?
— Спасибо, не надо, — сказала Эльза. Надо уйти. Но глаза держат ее, уцепились за белую дверь в дальней стене.
— Скоро ваш пациент начнет ходить? — спросила Эльза, входя и закрывая за собой дверь.
— Он уже встает, — сказала Фалеева. — Но Сергей Андреевич ему еще не разрешает выходить.
— И правильно, — сказала Эльза. — Это не зоопарк. А вы его не боитесь?
— Кого? — удивилась Фалеева. — Ваню?
Как нелепо, подумала Эльза. Называть искусственного человека Ваней. Как ручного медведя.
Белая дверь изнутри резко отворилась. Оттуда быстро вышел Сережа в тренировочном синем костюме с белой полосой по рукавам и штанинам. За ним выскочила полная женщина в белом халате.
— Ты с ума сошел! — кричала она на Сережу. — Что я Ржевскому скажу?
Эльзу вдруг начало тошнить — подкатило к горлу. От страха. И в самом деле, она была единственным человеком в институте, который мог узнать молодого Ржевского. А он взглянул на нее, поздоровался кивком, словно виделся с ней только вчера. В нем была неправильность. И только когда Ржевский прошел мимо, в коридор, медсестра за ним, Эльза поняла, что Сережа был неправильно подстрижен, он никогда не стригся под бобрик.
— Мне интересны твои впечатления, — сказал Ржевский. — Они могут быть, в силу вашей близости в возрасте, уникальны.
— Я старше его, — сказала Ниночка. — На восемнадцать лет.
— Конечно, конечно, — Ржевский усмехнулся одними губами. — Но и он старше тебя на четверть века.
— Конечно. Старше. И никак не разберется в самом себе.
— Пытается разобраться?
— Пытается. У него два мира, — сказала Ниночка. — Один — в комнате. В нем есть я, сестра Мария Степановна — маленький мир. А ваш мир его гнетет.
— Насколько мой мир реален для него? Со мной он настороже.
— Я не знаю. Он еще не совсем проснулся. — Ниночка нахмурила тонкие брови, ей очень хотелось соответствовать моменту.
— Ты слышишь в нем меня?
— Ой, не знаю! Он мне сегодня курицу отдал.
— Чего?
— Я голодная была, а он мне курицу свою отдал.
— Я бы тоже так сделал. Тридцать лет назад. Правда, тогда с курицами было сложнее.
Ржевский открыл папку у себя на столе, в ней были фотографии. Фотографии старые, любительские.
— Видишь, справа я, в десятом классе. Похож?
— На кого? — спросила Ниночка.
— Значит, не разглядела… Ага, вот уже в институте.
— Да, это он, — сказала Ниночка, как у следователя, который попросил ее опознать преступника. Она взяла еще одну фотографию. На ней стояли сразу четыре знакомых человека. Молодые папа с мамой, Иван и еще одна девушка. У девушки была толстая коса. Но больше всего удивилась Ниночка тому, что мама держала на руках девочку лет трех.
— Это ее дочка. — Ржевский показал на круглолицую с толстой косой.
Он взял фотографию, хотел спрятать, потом взглянул еще раз и спросил:
— А маму ты сразу узнала?
— Она мало изменилась, — сказала Ниночка. — Она любит тискать чужих детей. Если знает, что скоро их отдаст владельцам.
— Ну и язык у тебя, — сказал Ржевский.
Телефон на столе взорвался писком — это был зеленый, внутренний телефон. Ржевский схватил трубку.
— Почему сразу не сообщили? Иди.
Он бросил трубку. Злой, губы сжаты.
— Иван ушел, — сказал. — Недосмотрели.
— Куда ушел?
— А черт его знает! За ним Мария Степановна побежала. Ну как же так! Я же ему говорил. Не на ключ же его запирать!
Отыскали Ивана в виварии. Он стоял перед клеткой со Львом. Лев внимательно разглядывал посетителя, словно встречал его раньше. Джон, на которого не обращали внимания, суетился в своей клетке, ворчал, а Мария Степановна отрешенно застыла у двери.
— Тебе еще рано выходить, — сказал Ржевский с порога.
— Здравствуй, — сказал Иван.
— Почему ты меня не предупредил?
— Я знаю в институте все ходы и выходы, — сказал Иван. — Не хуже тебя.
Ниночка стояла на шаг сзади, поворачивала голову, отмечая различия между ними. Например, чуть более высокий и резкий голос Ивана.
— Погоди, — сказал вдруг Ржевский, — дай-ка руку, пульс дай, тебе говорят!
Иван протянул руку. Лев, который увидел это, протянул свою лапу сквозь решетку, ему тоже захотелось, чтобы у него проверили пульс.
— Почему такой пульс? — спросил Сергей Андреевич.
— Ты прав, — сказал Иван. — Давай вернемся. Голова кружится. Делали меня не из качественных материалов. Черт знает что совали.
— Что и во всех, — ответил Сергей. — По рецептам живой природы.
В коридоре встретили нескольких сотрудников. Мало кто в институте видел Ивана. Люди останавливались и смотрели вслед. Кто-то крикнул, приоткрыв дверь:
— Семенихин, да иди ты сюда! Скорей!
Ниночка почувствовала, как Ивану неприятно. Он даже ускорил шаги и вырвал руку у отца.
Ему снился длинный сон. В этом сне он был мал, совсем мал. Шел по поляне, на которой покачивались цветы с него ростом, и между цветами слепило солнце. Рядом шла мать, он ее не видел, видел только пальцы, за которые цепко держался, потому что боялся шмеля. Вот прилетит и его заберет. Он знал, что дело происходит в Тарусе и ему четыре года, что это одно из его первых воспоминаний, но в то же время это был сон, потому что само воспоминание уже выветрилось из памяти Сергея Ржевского, оно стало семейным фольклором — как Сережа боялся шмеля. Но почему-то в сознании не было картинки шмеля, а лишь звуковой образ Ш-Ш-Ш-мель! Неопределенность угрозы заставляла ждать ее отовсюду, она могла даже превратиться в руку матери, и он начал вырываться, но мать держала крепко, он поднял глаза и увидел, что это не мать. А Лиза, которая плачет, потому что знает — сейчас прилетит шмель и унесет его…
Он проснулся и лежал, не открывая глаз. Он хитрил. Он знал, что люди при нем перестают разговаривать об обычных вещах — словно ему нельзя о них знать. Он понимал, что его притворство скоро будет разоблачено — приборы всегда предавали его.
На этот раз, видно, никто не поглядел на приборы, может, не ждали его пробуждения. Говорили шепотом. Мария Степановна и другая, незнакомая сестра.
— Глаза у него неживые, старые глаза, — шептала Мария Степановна. — Сколько у меня было пациентов — миллион, никогда таких глаз не видела.
— Откуда же он все знает? Это правда, что он скопированный?
— Не скажу, — ответила Мария Степановна. — Когда меня сюда перевели, он уже готовый был.
— И рассуждает?
— Рассуждает. Иногда заговаривается, конечно. На первых порах себя директором воображал.
Иван осторожно приоткрыл глаза — в комнате горела только настольная лампа, техник дремал в кресле, две медсестры сидели рядышком на диване. Было тихо, мирно, и разговор вроде бы и не касался его.
— А ты не боишься его? — спросила незнакомая сестра.
— Да нет, он добрый, я агрессивность в людях чувствую, большой послеоперационный опыт. Агрессивности в нем нет. Но глаза плохие. Боюсь, что не жилец он. Нет, не жилец…
Это я не жилец? Почему? Неужели в самом деле во мне есть что-то ненастоящее, недоделанное, слишком хрупкие сосуды или не той формы эритроциты?
Иван невольно прислушался, как бьется сердце. Сердце пропустило удар… По крайней мере нервы у него есть.
Снова Иван проснулся под утро. Что-то было не так… Снег стегал по закрытым окнам, ветер такой, что дрожали стекла. Почему-то показалось, что рядом лежит Лиза и спит — беззвучно, неслышно, чтобы не помешать ему, даже во сне боится ему помешать… Он протянул руку, чтобы дотронуться до ее плеча, которое так точно вписывается в чашу согнутой ладони. И понял, что это не его память! Тряхнул головой, сбил подушку. Мария Степановна, прилегшая на диванчик, заворочалась, забормотала во сне, но не проснулась.
Ознакомительная версия. Доступно 38 страниц из 253
