него были редкие волосы и такая же тощая бородка. Он вышел к ней навстречу босиком, в джинсах и футболке с рекламой местной закусочной. Его сопровождали, цепляясь за его ноги, мальчик и девочка дошкольного возраста, дети от его нынешнего брака. (Миссис Баррис была добытчиком в семье – работала в местной мастерской по ремонту глушителей.) Но ни мальчик, ни девочка не были клиентами Крис.
– Добрый день, мистер Баррис. Надеюсь, Салли уже пришла из школы.
Баррис провел пятерней по жидким волосам. Он заговорил так, словно был занят массой важных дел.
– Да, мисс Трой, конечно. Она в своей комнате.
– Тогда я прямо к ней.
– Конечно, отлично, как вам угодно.
Постучав в дверь Салли, Крис получила недовольное разрешение войти. Ее клиентка-подросток лежала на кровати, поверх одеяла, уставившись в потолок. Красные ботинки-мартинсы, снять которые она не озаботилась, чистоты одеялу явно не добавляли.
Одетая словно точь-в-точь по указке какого-нибудь причудливого руководителя-гота, Салли Баррис, бледная, худая и, по существу, еще неразвитая, выглядела, по мнению Крис, безобидно глупой, напоминающей ребенка, выпрашивающего на Хеллоуин сладости у соседей и подражающего какой-то взрослой поп-звезде.
– Привет, Салли. Как прошел день? У тебя найдется минутка немного поговорить со мной?
– Пожалуй. Почему нет?
Крис села на край матраса и начала осторожно расспрашивать девочку о домашней работе, о друзьях, диете, занятиях вне школы, склонности к самокалечению и суицидальных наклонностях. Все это время она пыталась поймать и удержать взгляд Салли и не блуждать взглядом профессионала по многочисленным порезам девочки.
После беседы – которая, на взгляд Крис, прошла довольно неплохо – она села в машину и сделала записи, пока не забыла. Засунув лист бумаги с записями в пластиковую трубочку, Крис достала следующую и последнюю папку – семейство Эверетт.
Мать – Джинни Эверетт и пять приемных детей: Гэврил, Тоби, Дрю, Блейн и… Вэнга.
2
Крис остановила машину перед домом Эвереттов на Планк-стрит и минутку просидела без дела, не выключая двигатель. Иссушающее июльское солнце немного смягчилось, опускаясь к горизонту, но его летняя навязчивость все еще слепила ее глаза, а подмышки все также оставались влажными. На радио запустили ее новую любимую песню как раз в тот момент, когда она притормаживала у бортового камня, и ей захотелось дослушать ее до конца.
«Я хочу что-то еще, чтобы пройти по этой полуочарованной типа жизни, детка…»
Что-то еще, что-то неизвестное и, может быть, недостижимое. Ей всего-то требовалось, чтобы в ее застоялой полуочарованной типа жизни состоялся переворот. Но что?
Последние ноты песни сменились бормотанием диск-жокея, и тогда она заглушила двигатель, а вместе с ним и радиоприемник, вытащила ключи из замка зажигания, протянула было руку к папке с материалами семейства Эверетт, но остановилась на полпути. Она часами изучала все свои записи, обдумывала каждый факт. Что еще можно было узнать об очень тревожащей ее загадке в центре этого дома? Какие новые углы атаки позволит ей испытать дальнейшее изучение? Нет, в этом картонном рукаве она не найдет никакой помощи. Придется ей отложить бумаги в сторону и надеяться, что больше ей никогда не попадутся необъяснимые явления, которые выпадают за пределы всего, что она узнала на пути к своей степени.
Обветшалый дом Эверетт вместе с четырьмя другими располагался на краю квартала. Эта сторона улицы заканчивалась ржавой сеточной оградой с дырами внизу, прорезанными разными искателями коротких путей и нарушителями права владения, недалеко за оградой шумела автострада, которая с незапамятных времен делила этот старинный район пополам. Остальная часть старого района за автострадой выходила на приступившее к ней нефтехранилище. Район на этом заканчивался, а несколько последних домиков практически соседствовали с громадными емкостями. Но Планк-стрит с ее потрескавшимися тротуарами без единого деревца, с примыкающими к ним жилыми кварталами не могла считаться трущобным районом. Хотя все это пространство безусловно принадлежало к нижней ступени лестницы, где люди целиком зависели от властей и пожертвований и пробивались на самом минимальном прожиточном минимуме. Крис знала, что большинство местных жителей принадлежит к меньшинствам. Единственным исключением была белая женщина по имени Джинни Эверетт, которая поселилась в этом доме с чернокожим мужчиной по имени Уолтер, в настоящий момент скрывающимся от правосудия.
После бегства Уолтера Джинни Эверетт стала практически неспособной к трудовой деятельности вследствие совокупности ряда причин: ее неуживчивости, регулярных опозданий, упрямого отказа учиться, хотя в то же время она отчаянно нуждалась в деньгах для воспитания приемных детей. Штат выплачивал ей почти три сотни долларов в месяц на каждого ребенка. Невзирая на получение ею вдобавок к деньгам продовольственных талонов, медицинской страховки и бакалейных пожертвований от церкви, пять подопечных Джинни потребляли почти все, что она получала, и средств для поддержания дома в порядке у нее не хватало, но она как-то выкручивалась. Может быть, ее мотивы были не вполне благородными, а навыки – сомнительными, но штат нуждался в опекунах не менее отчаянно, чем она в деньгах, а потому эта сделка и была заключена.
У двойной входной двери серого, обитого асбестом двухквартирного дома, в левой части которого размещались Эверетты (противомоскитная дверь висела на одной петле, защитная сетка на ней порвалась), Крис предполагала услышать обычный шум: беготню четырех ребят, вернувшихся из школы и теперь приступивших к домашнему заданию, дополненную зычными криками Джинни Эверетт, чьи вечные поиски «хотя бы одной, черт побери, минуты тишины и покоя» были обречены на неудачу.
Вместо этого она услышала полную тишину. Даже без постоянной телевизионной какофонии.
Крис нажала кнопку, услышала звонок внутри, но дверь ей открыли, как всегда, спустя целую минуту.
На необычайно красивом бледном лице Гэврила – небольшой взрыв угрей в уголке рта (малиновые пятна на фоне ванильного мороженого) – блуждало выражение торжественной напряженности, словно его оторвали от проведения лабораторного эксперимента с применением мощной взрывчатки.
Гэврил, мальчик с соломенными волосами, родом был из одного из печально известных сиротских приютов в Румынии. Он попал в Штаты восемь лет назад, в 1990 году, вследствие скандала и волны сострадания, поднятой телевизионным репортажем в программе «20/20». Тогда ему было семь лет, и у него наблюдались все казавшиеся неисправимыми дурные последствия плохого питания и недостатка любви. Ему пророчили катастрофическое будущее. Но как это ни удивительно, в условиях более благоприятных Гэврил проявил живучесть дикой кошки.
Английский Гэврила все еще отличался своеобразием.
– Неужели я вижу мисс Крис Трой? Еще один официальный визит?
– Да, Гэврил. Скажи мне, мама Джинни дома?
Вид у Гэврила был растерянный, он в своих купленных в секонд-хенде найках переступал с ноги на ногу.
– Да,
