class="p1">Харн говорил о технологиях слежения, подавления и управления. Тогда это звучало как очередная лекция для новобранцев. Теперь как схема, в которую пытались встроить меня.
Они хотели просчитать мои эмоциональные всплески. Понять их логику. Превратить в управляемый механизм. А потом встроить в свою систему. На этом фоне я была не человеком, а деталью. Винтиком, который пытаются разобрать, чтобы потом воспроизвести.
Но если я хочу выжить здесь, мне придётся понять их раньше, чем они поймут меня до конца. Для начала выучить их язык. Если уж они сделали из меня Пример 7-246, я стану именно тем примером, который однажды перевернёт их мир.
К моменту, когда я вышла в коридор, тело уже напряглось заранее. Холодный свет делал стены ещё стерильнее, а тишину — ещё гуще. Двери с тихим шипением разошлись в стороны, и я снова увидела знакомую лабораторию.
Стерильный зал, массивная установка в центре встретили меня очень приветливо. Кокон из кабелей наминал клубок змей, ненавижу пресмыкающихся. На самом деле мне было очень неуюитно и я пыталась себя подбодрить. Чем же они решили удивить меня сегодня?
Профессор Харн стоял у голографического пульта. Идеально ровная спина, идеально ровный голос.
— Пример 7-246. Сегодня мы изучим, могут ли эмоции стать инструментом адаптации в условиях нестабильности.
Я скрестила руки на груди.
— И что это значит? Звучит так, будто вы надеетесь, что мои эмоции всё-таки окажутся полезными.
Харн даже не поднял головы.
— Мы проверим, есть ли в них смысл. Или выясним, насколько твоя нестабильность делает тебя непригодной.
Затем добавил уже официальным тоном:
— Эксперимент одобрен Советом Академии и Императором Ронаном.
Я замерла.
— Император следит за каждым студентом? Или только за мной?
Харн позволил себе короткую усмешку.
— Императора интересует нестабильность как явление. После недавнего отчёта ты стала предметом обсуждения.
— То есть я не студент, а лабораторный образец.
— Ты никогда не была просто студентом. Твои показатели важнее расписания лекций.
От этих слов внутри будто что-то оборвалось.
— Значит, Император считает, что я идеально подхожу для ваших “нестабильных условий”?
— Он хочет понять, кто ты, — ответил Харн после короткой паузы. — Возможно, ты тоже это поймёшь.
Движение за матовой перегородкой заставило меня повернуть голову. Инструктор Шиардан тоже был здесь. Стоял на расстоянии, неподвижный, как тень.
Харн сразу заметил мой взгляд.
— Не отвлекайся. Его роль — наблюдать. Твоя — справляться.
Я сжала кулаки.
— Наблюдать? У вас мало камер и датчиков? Вы и так фиксируете каждую мою эмоцию.
— Наблюдение — это искусство, — сухо отозвался Харн. — Не путай его с контролем.
Я снова посмотрела на инструктора. Его молчание раздражало сильнее любых слов. Что он хочет увидеть?
— Этот эксперимент нужен не для того, чтобы доказать твою нестабильность, — продолжил Харн, подходя ближе к установке. — А чтобы понять, что ты можешь предложить.
— А если я не хочу ничего предлагать?
Харн чуть заметно улыбнулся.
— Выбора у тебя нет. Даже если ты ещё этого не осознала.
Очередной тест. Просто очередной тест.
— Начинаем, — сказал он.
И его голос прозвучал как щелчок запирающегося механизма.
Харн активировал установку. Голограммы вспыхнули, по экранам побежали данные. Когда кабели защёлкнулись на запястьях, шее и висках, я невольно сжалась. Это было похоже не на подключение, а на вторжение. По телу прошла лёгкая дрожь, следом — холодный озноб.
Свет стал мягче.
Я зажмурилась, но это не помогло. Возникло вязкое ощущение, будто меня медленно погружают в густую, тёплую жидкость. На миг накрыла паника. А потом лаборатория исчезла.
Передо мной был дом. Настолько настоящий, что сердце болезненно сжалось. Шум моря. Тёплый ветер. Песок под ногами. И смех. Я резко обернулась. Макс.
Брат стоял в нескольких шагах от меня живой, небрежный, с той самой улыбкой, от которой всегда становилось легче.
— Ты опять прячешься, — засмеялся он. — Тебя так легко найти.
В груди что-то дрогнуло. Это был день, который я годами старалась не трогать даже мысленно. На секунду я почти поверила.
***
В дальнем углу лаборатории Шиардан следил за её показателями.
Ее эмоции были такими яркими. Она погружалась в симуляцию слишком быстро и глубоко. Харн снова зашёл дальше, чем следовало.
Шиардан видел это по скачкам параметров, по слишком агрессивной плотности образов, по тому, как установка вгрызалась в память, а не касалась её. Если перегнуть сейчас, назад можно будет не собрать уже ничего. Он незаметно изменил параметры совсем немного. Не настолько, чтобы Харн заметил вмешательство. Но достаточно, чтобы в иллюзии появились швы.
Чтобы она могла их увидеть. Сможешь ли ты понять? — мелькнуло у него. И использовать это?
***
Вдруг что-то изменилось. Сначала едва ощутимо, свет стал тусклее, тёплые краски поблекли. Смех Макса исказился, будто его прокрутили в обратную сторону.
А потом раздался голос матери:
— Ты могла это предотвратить.
Я вздрогнула и прижала ладони к вискам. Нет. Нет, это неправда. Это не может быть настоящим. Брата давно нет. Я до сих пор помнила холод его кожи в тот день, когда в последний раз коснулась его головы на кладбище.
Они хотели, чтобы я забыла это. Подменили реальную боль — удобной для себя.
— Нет... — выдохнула я.
Мир вокруг продолжал трескаться. Песок под ногами стал липким. Воздух — тяжёлым. Дом исчез, а на его месте выросли пустые улицы, серые, искалеченные, будто после катастрофы. На их фоне стояли знакомые фигуры.
Моя семья. Но что-то в них было неправильно. Лицо матери застыло, как маска. Губы почти не двигались. Тень Макса была слишком чёткой, слишком выверенной. Всё выглядело не живым, а собранным.
— Ты могла спасти нас, но не захотела, — сказал голос матери.
— Ты всегда думала только о себе, — подхватил голос брата. — Пока ты доказывала, что права, мы страдали.
Боль ударила не в тело глубже. Словно кто-то залез внутрь и сжал всё, что ещё держало меня целой. Я знала, что это ложь. Знала. Но в какой-то миг сама мысль начала расползаться под натиском этих голосов. Они звучали уже хором. Обвиняюще. Настойчиво. Бесконечно.
— Хватит... — хрипло выдохнула я.
Меня не слышали. Я сжала уши, чтобы не слышать, вцепилась взглядом в почву под своими ногами, толко бы не слышать. Лишь бы сбежать от чувства вины, тоски и горя, что перполняли меня снова, снова и снова. В поле моего взора попала
