Уж как Зинаида на похоронах убивалась, как слезы лила, думали водой не отпоим. Но ничего, отошла, через полгода вышла замуж и укатила со своим в Ессентуки. С тех пор на могилке-то и не была, поди… А я вот — здесь. Оградку новую поставила. И фотографию на памятник увеличила. Из нашей с тобой сделана, узнаешь? Из самой первой. Очень ты хорошо на ней улыбаешься! И меня еще любишь… Не то что вот на этих, последних: взгляд пустой, и улыбка не та. Оскал какой-то, а не улыбка. Вообще на себя прежнего не похож, чужой — и все… Но ты не сомневайся, я каждую памятку твою храню, все подарки, письма, открытки и даже вот это!
Женщина поднялась со скамеечки, шагнула за оградку, открыла багажник машины и вынула небольшую, тщательно заточенную саперную лопатку.
— Узнаешь острый предмет? — улыбнулась она. — Так ведь и не нашли ее! Потому что хорошо была спрятана, не дома и не в гараже, где шарились, а в лесу, далеко. Я ее сначала в речку бросить хотела, а потом решила — сохраню. Все-таки память!
Она положила лопатку на стол, рядом с фотографиями.
— Вот такие дела, дорогой. Не хотел ты клятву исполнять, да исполнил. А я… — она вернулась к машине и вынула из багажника небольшой черный ящичек на треногом штативе. — Мне что теперь делать? Я ведь еще крепче твоего поклялась, и Славка Морок слышал — фотографироваться вдвоем с тобой каждый год, до самой смерти. До самой моей смерти.
Она установила штатив в оградке напротив скамеечки, откинула черную крышку ящика, за которой оказался объектив.
— Честно говоря, я сама не знаю, что со мной происходит. Наши последние фотографии… я ведь почти не смотрю на них. Не могу себя заставить. Мне страшно. Но это ничего не меняет. Я чувствую, что обязана фотографироваться с тобой каждый год! Понимаешь, обязана! Иначе просто умру! Так что извини, дорогой…
Она взяла со столика лопату, воткнула ее в могильный холмик и принялась копать. Земля была мягкая, как пух…
1995. Неглиневское кладбище
1.
Директор Шатохин подписывал бумаги. Перед ним на столе лежала их целая стопка. Василий Трофимович брал верхний лист, читал его, держа в вытянутой руке, морщился каждый раз брезгливо, но все равно ставил подпись. Секретарша Александра Петровна ловко выхватывала подписанное и убирала с глаз долой — в папку.
Расправившись со стопкой, Шатохин снял очки, широкой ладонью потер лицо, зевнул.
— Все что ли? — спросил устало.
— На подпись — все, — секретарша пожала плечами, — а в приемной сидит один…
— Санкин, пенсионер? — встревожился директор.
— Да нет, молодой, — Александра Петровна глянула в бумажку,
— Окользин из КБ…
— По личному?
— Говорит, по производственному.
— Значит, опять склока в КБ! Как пауки в банке, честное слово. Ладно, зови этого, и хватит на сегодня.
Допущенный Александрой Петровной, в кабинете появился скромный молодой человек с рыжеватой и несколько встрепанной шевелюрой. Смущенно глядя на директора сквозь очки, он поздоровался и представился инженером Окользиным, Сергеем.
— А отчество? — тепло улыбнулся Шатохин.
— Юрьевич, — признался инженер.
— Так-так! — директор указал на стул и, не давая посетителю раскрыть рот, заговорил сам.
— Хорошо, что вы зашли, Сергей Юрьевич. Расскажите-ка мне, что там у вас делается, в КБ. Когда оснастку под семьсот двенадцатый надеетесь сдать?
Семьсот двенадцатый заказ был ахиллесовой пятой конструкторского бюро, и Шатохин нарочно упоминал его, разговаривая с конструкторами. Это заставляло их держаться в рамках.
На этот раз, однако, коронный вопрос не произвел ожидаемого эффекта.
— Скоро сдадим, — равнодушно пожал плечами посетитель, — Но я хотел поговорить не о КБ…
“По личному,” — подумал директор определенно.
— Я насчет грубельных печей, — продолжал инженер. — Случайно увидел проект… Мы что, собираемся строить участок в Неглинево?
— М-м… — Василий Трофимович помедлил, соображая, к чему бы такой вопрос. Проект был давно утвержден и передан строителям. — А что, собственно, вас беспокоит?
Окользин зябко поежился, глянув куда-то в окно.
— Нельзя этого делать, — тихо сказал он. — Это опасно. Я сам из Неглинево. И родился там, и в школе учился, и… Ну нельзя! Ей-богу, нельзя!
— Не волнуйтесь, Сергей Юрьевич, — Шатохин удивленно смотрел на инженера, — никто и не собирается устраивать площадку в самом селе. Она будет в трех километрах, и это совершенно не опасно. Ну не могу же я прямо в городе грубель обжигать, кто мне разрешит? А там болото, земля бросовая, совхоз от нее отказался…
— Да не бросовая! — перебил его Окользин. — А заповеданная. То есть, заказанная человеку, зареченная, понимаете? Испокон веков люди там не строили ничего, не сеяли, лес не рубили. Потому что это кладбище…
Шатохин озадаченно уставился на инженера. Про какое-то кладбище на месте будущей грубельной площадки он слышал впервые.
— И что же, — осторожно спросил он, — там и памятники есть? Надгробья какие-нибудь?
Окользин, неуютно сутулясь, смотрел в пол.
— Ничего там нет. Это очень старое кладбище.
— А каких, примерно, времен?
— Неизвестно. Нигде оно не упоминается, я специально смотрел архивы в краеведческом. Мне кажется, его и не хотели упоминать. Говорили просто — недоброе место, а кроме неглиневских никто и не знал, почему недоброе.
— Ага, — оживился директор. — Значит, упоминаний и документов никаких? Ну а сами вы как узнали про кладбище?
— Мне рассказывал дед Енукеев, а до этого еще — бабушка моя, Мария Денисовна. Когда я мальчишкой был, она предупреждала, чтоб не вздумал туда, на кладбище, ходить.
Василий Трофимович нетерпеливо отмахнулся.
— Что вы мне тут: бабушка, дедушка… Бабушка-то, небось, надвое сказала? И потом, откуда там взяться кладбищу? Болото да гнилой осинник. Весной я сам выезжал с комиссией.
— Не простой это осинник… — задумчиво произнес Окользин. — Это колья проросли…
Директор осекся.
— Чего-о?
Тут только в глаза ему бросился какой-то болезненно всклокоченный вид инженера. Вот и шнурок на левом ботинке не завязан…
— Колья, — повторил Сергей с мрачной убежденностью. — Когда-то в древности там закопали больше сотни этих… вурдалаков. И каждому в спину вогнали осиновый кол. Иначе от них не избавиться… Но ни в каких источниках не сказано, что будет, если вурдалака раскопать и кол у него из спины выдернуть.
“Э-э, — думал Василий Трофимович, согласно кивая инженеру, — паренек-то — того! Хорошо, если на бытовой почве или, скажем, наследственное заболевание… А ну как признают, что он на работе свихнулся? Вот тебе и производственная травма!”
